ЛВ О ПЬЕСЕ АЛЕКСАНДРА КАМЕНЕЦКОГО

Читать пьесы – занятие на любителя. Да еще не в стихах, что было бы, кажется, проще. Но вот никак не отвлечься от cуровой комедии Каменецкого под звездочкой «Чудо». Разве что - на его же рассказы, если Вам повезло достать книгу «Edita Gelsen».

Скажем, первый короткий рассказик, «Машина». Емко, умно, без лишних слов и движений. Или, наоборот, заключительный: «Сын» (ведь так на зубок проверяем мы книжки?). На странице 107 там сказано то, что автор опровергает всем своим творчеством: «Эмигрантские  истории скучны, как скучно почти все, что происходит с человеком...». Ну а нам-то как раз интересно читать о себе. И невольно задумываться, автобиографичен ли в том же рассказе посыл – мол, герою было комфортно, поскольку в первую неделю жизни в Германии он «написал пьесу, не отрываясь, за неделю». А сам Александр Каменецкий?

Его издатель и тезка А.Барсуков, предваряя номер «Эдиты 2(15)», горюет о языке: «Слишком велики потери в родном, чтобы литературно заговорить, наконец, на чужом». Спасение – может быть, в творчестве. А как жить дальше художнику, если однажды, вслед за героем пьесы, он поймет, что бездарен? Процесс и результат – значимо не совпадают.

...В день рождения живописца Андрея происходит жесткий разговор эмигрантов, которым нечего в общем-то по второму разу терять. Ортодоксальный еврей и купеческий раскрывают взгляды на жизнь и ее же несовпадение с этими самыми взглядами. «Что может лесопромышленник сказать художнику», пока рушится вечный вишневый сад, приуроченный к смерти Чехова, так символично, в Германии?

Друзья-враги, связанные одним узлом эмигрантских проблем, размышляют в зрячем отчаяньи о великом переселении евреев  и русских из Дерипуповки - к немцам.

Они спаяны одиночеством; а «кому еще, кроме Вечности, понадобится заглядывать с рассветом к тебе в окно и говорить: доброе утро?».

Вдохновение черпается «из собственной драмы», чему твердо следуют автор, муж Андрей и Ольга, слагающая тексты песен. Но как трудно не скатиться в пошлость в их общем «желтом доме с красным фонарем»! Ольга прячется от любви в проституцию, выполняющую ту же роль, что для верующего Иосифа религия-клиника. Несостоявшийся рав снимает очки, чтоб ничего не видеть в привычном кошмаре. Нам предлагается переживать снова и снова те отрицательные эмоции персонажей, что генерируют – свет, хотя бы в конце туннеля. Преодолеть смерть художницы-девочки, нелепо погибшей в борделе. Понять и, возможно, принять мотивы поведения Ольги, ищущей собственной кончины, исполняющей турку минет в общественной зловонной уборной, захлебываясь дерьмом, получая бесплатно по когдатошнему - лицу... Мой бог – это Фаллос, - смиряется поэтесса. И надо всей этой грязью нарастает молитва еврейскому Богу, расстилается Дорога, предначертанная каждому свыше, - чтобы с нее не свернуть. Спасти невозможно, - а только спастись самому, - порознь и вместе ищут подобие истины герои пьесы.

Бизнесмен Михаил  – из тех, что «таланта только не может купить» - мечтал приобщиться к богеме, но вынужден одновременно вытягивать из этого омута   близкую женщину... Двенадцатилетний сын Михаила – дебил-инвалид. Символична его прикованность к креслу: от себя убежать невозможно, такой эмиграции нет. Все герои постепенно раскрываются с неожиданной стороны, поворачиваются и колются гранями, переходят первый в последнего и не сливаются.

Осудили себя сами; Бога распяли – и виноваты за всех, кто был и будет.

Но Бога убить - невозможно! Эмигранты находят силы обращаться к небу из грязи, с самого низа, богохульствуя – и любя, как пьяный, прокуренный именинник, кривляющийся на столе, но ждущий Чуда.

И сынок-инвалид пошел! - Оставшись дебилом. Насмешка, удар судьбы.

Глубоко верующий, еще юный Иосиф отшатывается от чуда: «Ты – фашист, Господи»!

Он, без того обреченный онкобольной, не успевает проститься с друзьями и жизнью. А кто успеет из нас?..

Блудный сын-отец Михаил, пораженный бедой полу-чуда, мечтает вернуться на родину. Позволят ли ему это сделать бандиты, которым он должен вернуть и себя вместе с привычным достатком?

И это ли выход?