Игорь Линчевский
"Столько прекрасных книг, что жизнь не страшна!"

Интервью с Валерием Поповым

 

 


 

 

Я знаю этого человека, страшно сказать, уже четверть века. Как свидетельство нашего знакомства у меня на книжной полке стоит томик с уникальным автографом. Надпись гласит: "Уверен, что ты напишешь книжку получше!" Уникальность ее заключается в том, что слово "получше" при желании одновременно можно прочитать и как "похуже". Глядя на нее, я всегда улыбаюсь - эта надпись стала для меня воплощением творческого стиля писателя Валерия Попова, его фирменным брэндом и творческим кредо.
 

- Валерий, упоминая вас, непременно скажут - известный петербургский прозаик. Это что, по-вашему, некий шесток, планка? Ведь ваше место на жердочке российской словесности давно по масштабу перемахнуло питерские пределы.
 

    - Черт его знает! Видимо, в этом плане я не стратег - не могу просчитать скачки на Олимп, которые так четко просчитали Иосиф Бродский и Сергей Довлатов. Вообще-то сейчас все мои дела в Москве - я один из немногих востребованных в столице литературных питерцев.


 

- К слову, о Довлатове. Вы - лауреат Довлатовской премии. Каково было получать премию имени человека, с которым был достаточно коротко знаком? Вы ведь были дружны с Сергеем?
 

    - (Усмехнувшись). По словам Чарли Чаплина, великие люди как планеты - не созданы для встреч друг с другом, при встрече расшибутся. У Сережи был свой маршрут, у меня свой. Краями орбит мы цеплялись. Иногда пытались как-то объединить их, но это получалось со скрипом.После его отъезда в Америку мы переписывались, конечно, взаимное уважение осталось до конца. Он позвал меня в гости, должен был вести в Русском центре мой вечер. Я уже собирался в Штаты, когда получил известие о его смерти, - приехал спустя два месяца.


 

- Сережа А Бродского доводилось звать Осей?
 

    - Нет, этого не было. С Бродским были нормальные, мужские отношения. Не скажу, что абсолютно близкие- у него были более тесное окружение - тот же Володя Уфлянд, в частности. Но Иосиф в моей жизни присутствовал, несомненно. Так, по его вызову, в перестроечные времена я попал в Коннектикут-колледж, и мы впервые встретились после долгого перерыва. Волнение было большое - расстался с гопником, а встретился - с Нобелевским лауреатом. Я очень волновался, когда шаги его в коридоре пошли. Первым, что он сказал, когда вошел, было: "Валера, ты изменился только в диаметре". Общение получилось очень душевное. Бродский настоял, чтобы мне заплатили столько же, сколько ему - откровенно дружеский акт. Он ласково относился к своим знакомцам по первому литературному кругу, всегда старался помочь. Но - не любил, когда они оседали в Америке.


 

- По молодости вы понимали его масштаб?
 

    - С некоторым скрипом. Если честно, он внушал некоторую антипатию своей своей неуютностью. Бродский не был рубахой-парнем. Он то и дело старался кого-нибудь обидеть, задеть, поспорить. Стихи его казались литературно вторичными. Его талант вырастал постепенно. Так же, как и у Довлатова, который со стороны выглядел просто талантливым разгильдяем. Вокруг была чернуха советской литературы, которую я зову "мать гротеска". На этом фоне ощущение значимости было. А вообще, когда все и хронологически, и территориально находилось рядом - обычные ребята, обычная литературная компания... Как-то я не дергался,был погружен в собственное творчество. Бродский появился у меня через какой-то гротеск, через прозаизмы. Первым, что мне у него запомнилось, была "Речь о пролитом молоке": "Люблю я рощи, полей морщины/ А прочее плохо - дерьмо мужчины:/Дородны телом, адухом слабы./Это я верный закон накнокал./Все утирается, ясный сокол./Господа, разбейте хоть пару стекол!/Как только терпят бабы?" А когда он был в поэзии напыщенно-высокопарный - я его трудно воспринимал.


 

- Асвои стихи помните?
 

    - Приведя свою тетю в восторг,
    Он приехал серьезным, усталым.
    Он заснул головой на восток
    И неправильно бредил уставом.
    Утром встал - и к буфету, не глядя!
    Удивились и тетя, и дядя:
    Что быть может страшней для нахимовца -
    Утром встать - и на водку накинуться!
    Вот бы видел его командир!
    Он зигзагами в лес уходил,
    Он искал недомолвок, потерь,
    Он устал от кратчайших путей!
    Он кружил, он стоял у реки,
    А на клеши с обоих боков
    Синеватые лезли жуки
    И враги синеватых жуков.

     

    Да, конечно. С десяток приличных стихов за собой числю - я распихал их по разным произведениям. Фраза "Что быть может страшней для нахимовца - утром встать и наводку накинуться" даже стала присказкой в нашей большой компании, в том числе и в московской. После загула это был дежурный девиз. Пародийные стихи, идиотические каламбуры, какие-то "дуракизмы" я и сейчас сочиняю, если, допустим, герой - писатель, сочиняющий рекламу. Всерьез стихов не пишу. Пора уже специализироваться. (Смеется).

 


Валерий Попов


Иосиф Бродский


Сергей Довлатов


 

 

- Вы обмолвились - московская компания. Кого в ней числите?
 


 

- Не обидно, что Битов путем перемещения в пространстве переместился и в писательском рейтинге?
 

    - Цена популярности всегда очень тяжела. И всегда находится за пределами литературы. Я всегда вижу - что человек нашел и что при этом потерял, что за это заплатил Это всегда очень сильно. Цена популярности оказывается очень ядовитой Для того чтобы заниматься собственным пиаром, надо покончить с писанием. Надеюсь, у меня это никогда не наступит - мне всегда будет некогдаим заниматься, и все силы будут уходить на прозу. Конечно, иногда завидую разным качествам разных людей, но меняться не хочу. Завидую, конечно, бешеным взлетам, но позволю себе процитировать собственную цитату - "сколько прогромыхало пустых телег". Пустая телега грохочет громче. С грохотом катится по дороге такая телега - все стоят вдоль обочин, смотрят. И так же внезапно, как появилась, вдруг она исчезает. Затем грохочет следующая - и так далее. Раньше к этому грохотанию я относился болезненно. Хотелосьпострадать от какого-нибудь мощного писателя, который бы затмил тебя, похоронил, затоптал Это было бы горько, но справедливо. А теперь просто морщишься в очередной раз. Нынче "телеги" особенно научились грохотать. Они понимают, что нагружать себя не надо, потому что нагрузишь - и пропадет грохот. Современная литературная тактика - пустить с горы пустую телегу, привлечь общее внимание и удерживать его некоторое время. Новые литературные законы очень невесомы.


 

- Какое время - такие песни.
 

    - Да, но обидно за молодежь, которая шустро смекает, что можно слепить некую конструкцию - и ты свой. И даже первый. Недавно я был на вручении премии "Национальный бестселлер" - нимб совершенно нового фасона. Это уже какой-то отдельный материк. Как Австралия. Совершенно загадочный, непонятный. Но есть ощущение какое-то такой хилости этого материка.


 

- Материк в стадии заселения?
 

    - В том-то и дело, что заселение новых территорий требует мощных личностей. А тут - ощущение эфемерного пространства. "Призрачно все в этом мире бушующем". Соткался призрачный мир со своими гениями, своей шкалой ценностей Беда не в том, что он соткался. Беда в том, что такой мир в условиях отсутствия цензуры, при полной оторванности от читательского успеха соткать очень легко.


 

- Нет гамбургского счета?
 

    - Нет ощущения весомости, есть ощущение колеблющихся папиросных колец. Сегодня так, а черезмгновение соберется другое. Сила тяжести отсутствует - кумиры возникают и исчезают за мгновения.


 

- С чем, по-вашему, это связано?
 

    - Видимо, со свободой. Свобода лишила людские действия всякой мускулистости. Она правильная - свобода, она не только для тебя, но и для любых других людей. Освободились и сволочи тоже, и освоились гораздо уютней. Но я - за свободу, пусть будет, обратно все равно не хочется.


 

 


Виктор Ерофеев


 

 

- Мэтры тоже по-своему способствовали образованию этого материка
 

    - По идее - да. Ироничность, фантазийность, оторванность от колхозов и заводов - эти мысли пробивали мы, шестидесятники. Но сейчас шар летит без корзины.


 

- Вы причисляете себя к шестидесятникам?
 

    - Для простоты. Хотя, да, я причисляю себя к этому первому свободному поколению, к поколению победителей, - тех, кто одолел тоталитаризм, перешагнул его нетрезвыми ногами, смеясь.


 

- Если человек определил себе место в прошлом, после его как будто и не существует
 

    - Судя по "Национальному бестселлеру", да, не существует. Все смотрят мимо. Но реален ли тот мир, который отрицает все, что было до него, это тоже вопрос. Сейчас в литературе царитнеизящная легкость. Слова, которые после написания превращаются в дым - это тоже навряд ли реальность. В сегодняшней литературе отсутствует гравитация. Настоящие слова наполнены ею, а нынешнее агрессивно-активное ткачество отрицает это принципиально. Онозаявляет себя, как нечто самое главное, более того - единственное.


 

- А ваша повесть "Разбойница" не из этого ряда?
 

    - Это была обыкновенная человеческая реакция, испуг, если хотите, на произошедшие вокруг перемены. Более автобиографичное ощущение у меня зафиксировано в повести "Грибники ходят с ножами", где я описал оторопь от момента, когда возникло острое ощущение того, что прежняя жизнь внезапно и насовсем кончилась, что надо вдруг прыгать через какую-то пропасть - из "неизвестно откуда" в "неизвестно куда". Я не жалею о своем цикле "женских" романов. Если быть точным, его открыл роман "Будни гарема" - потом была "Разбойница" После нее я написал много вполне серьезных повестей То есть не серьезных - они гораздо более смешные, чем "Разбойница", но они - более мои.


 

- Иначе говоря, вы вернулись к себе?
 

    - Абсолютно. Хотя эстеты, их прочитав, все равно хмурились. Эстеты - страшные люди, они не прощают занимательности. Это орден, который признает только литературу, которую невозможно читать - для них это классика. Такой же мертвый клан, как "ткачи дымных колец". Тем и другим нужно, чтобы было написано по некоему рецепту. Сделаешь по нему - и ты в шорт-листе.

 

 


 

 

- Легче брать за уздцы?
 

    - За уздцы берешь, а лошади нету Одни уздцы. Уздцов много, а лошадей ни у кого нет. Все упряжью друг перед другом хвастаются. Пегасов нету. Они как бы и не нужны - без них хорошо. Выращивать себе большой литературный "живот", нести большую литературную тяжесть уже как-то становится и глупо - не успеешь к следующему "Букеру", к следующему "Бестселлеру". Поэтому такое эфемерное существование всех устраивает и развращает тех, кто мог бы серьезно работать. К примеру, придумали, что Сталин не сажал людей, а ссылал их в лагеря, где создавал им отличные условия для творчества - вот, как Дима Быков придумал, - и такие легкие грохочущие конструкции заменили плоть. Их собирают, а не выращивают. Сейчас легче свинтить конструкцию, чем выращивать тяжеловоза, который повезет твою творческую поклажу.


 

- Во все времена существовали литература - и паралитература. Пушкин и Булгарин, к примеру. Что же сейчас мешает мирному сосуществованию?
 

    - В пушкинские времена было очень мало литераторов в принципе, но и те, и другие занимались этим делом всю жизнь. Скажем, лет по десять выращивали свое литературное тело. А возможность собрать из конструктора призовую лошадку настолько заманчива Картонные лошадки на скачках - главный негласный закон всей новой литературы. Скачки на искусственных лошадках, живого не скакуна не пустят - сразу станет видна разница.


 

- Вы живете в квартире поэтессы Ирины Одоевцевой. Как вам, ее аура - не давит на затылок?
 

    - Нет, нет, когда я лучше узнал Ирину Владимировну - по воспоминаниям очевидцев, общавшихся с нею, то понял, что она была очень добрым, славным человеком. Она все время опаздывала куда-то. Какие-то события Серебряного века, чьим участником она все равно, безусловно, является, проходили без нее Она была добродушно-лопушистой. Вот, скажем, с Берберовой ее сравнивать нельзя - Берберова все рассчитывала, дожимала Наверное, в ее квартире я бы чувствовал себя тягостно, а тут - прелестное ощущение. Вообще прикосновение к Серебряному веку очень, очень приятно! Я считаю своей удачей, что в короткий промежуток между социализмом и капитализмом успел поселиться в такой квартире. Ни при социализме, ни при капитализме мне бы сюда было не попасть. А так - успел впрыгнуть. (Смеется). Я кое-чего по жизни соображаю, не могу сказать, что подвергался одним ударам. Нет, я "с небольшой, но ухватистой силою".


 

- Постскриптум после юбилейных торжеств. Ваше мнение: что же такое Питер - столица или провинция?
 

    - Я считаю, здесь кое-какое достоинство все-таки живет в людях. Какая-то моральная крепость. И даже, быть может, художническая. Нет-нет, я Питер ощущаю. Я не считаю его гиблым, разоренным В нем существует дух интеллигентной твердости. Так что Питер - не провинция. Он довольно твердый и красивый город. Он просто Петербург - и все. Есть понятие "Техас", а есть понятие - "Петербург". Там - ковбои, здесь - интеллигенты


 

- То есть интеллигенты - наши ковбои?
 

    - (Смеется). Ну, они не скачут на мустангах, они сидят, в основном, ссутулясь Но что-тообщее есть. Ковбои ведь простодушны, немного неудачливы - разве не похоже на питерскую неудачливость, которой мы привыкли гордиться? Отставание от денег, шумного успеха - это все питерские свойства. Мы привыкли считать, что, что Питер вечно не успевает краздаче. В этом есть даже наше невское щегольство - опаздывать к раздаче. Все разобрали, а тут питерец подошел. И за это я очень люблю этого человека. Конечно, я не имею в виду тех, что сейчас в Москве. Питерский характер вписывается в два понятия - "благородная бедность" и "нищая гордость"Хотя, в принципе, если здесь делают карьеру, то, в основном, достойную. Я имею в виду творческий люд - людей служивых я мало знаю. Тут нет безумно надутых пузырей, которые сверкают-сверкают и лопаются - тут медленней, но стабильней, устойчивей. Здесь авторитеты вылеживаются, выкристаллизовываются. Между прочим, провинцию я тоже обожаю. Провинция для меня не обидное слово. Я был, скажем, в Калининграде, в Казани, в Саратове - и в восторге от энтузиазма живущих там людей, в них гораздо больше тепла, энергии, времени на жизнь, чем у нас, замороченных.

 


Ирина Одоевцева















Антон Чехов












Ивлин Во


 

- А за границей вы часто бываете?                                                                                                             


 

    - Не очень. (Со смехом). Не успел попасть в конвертируемую обойму. Одно время казалось, что заграница - место, куда надо стремиться. Кто за границей, тот и состоялся. Меня это тоже долго туманило. Потом я понял, что этот миф культивируют загранично-русские писатели, которые поставляют зарубежной профессуре готовые темы диссертаций, создают литературоведческие направления, изображают страдальцев сталинизма, чтобы западные ученые делали по ним литературоведческие открытия. - одно время это хорошо продавалось. Типа какой-нибудь борьбы "фекалистов" и "антифекалистов". По-моему, сейчас это уже сошло. Хотя бывает, что нет-нет, да и прозвучит - "найдите нам писателя, не печатавшегося в советское время, мы его пригласим на кошт, на стипендию в 5 тысяч долларов в месяц" У меня есть где-то - приезжает немецкий профессор, который ищет сильно пьющего русского писателя из провинции, такая у них программа заложена в компьютере И у нас некоторые в подобные программы ныряют. Дмитрий Пригов, например, который вписывается в забугорные университетские программы - там по-прежнему постмодернизм сверкает. Но приэтом остаться писателем здесь - нельзя.


 

- Когда автор строит своего героя - он вынужден ковыряться в таких нюансах человеческой души, что невольно становится циником Писательство - профессия циничная?
 

    - Цинизм - крайне легковесная философия. Я склонен находить в людях прелесть. Страдания, несбыточность жизни - это все у меня присутствует, равно как и трагическое, - но поганых людей в своих произведениях я не держу, не понимаю смысла их присутствия в литературе. Зачем на них тратить силы, когда есть столько людей, которые достойны осветить собой мир? Я стараюсь чтобы свет исходил от всех, даже от пропойц. Лично я циничных писателей не знаю. Этоневозможно. Все равно что напиться, получить по морде, попасть в милицию, очнуться утром без копейки и сказать; "Как мир ужасен"


 

- В своих произведениях вы жизнь дорисовываете, словно вам не хватает того, что есть
 

    - Приукрашивание - это мой дар, мое ноу-хау. Все горько, но - светло. Вот так я в последнее время пишу. Суть художника - в разнице, которая заключается между тем, что есть в жизни и тем, что на полотне. Собственно, эта разница и есть искусство. Кто-то добавляет каких-то железных омоновцев, кто-то вселенское разочарование Я добавляю свое. Надеюсь, узнаваемое.


 

- По своему генезису мир трагичен.Легко дается оптимизм?
 

    - Оптимист тот ценен, который работает в трагедии. Страдание наполнено оптимизмом. Я окончательно стал уважать людей, очутившись в больнице. Конечно, там есть элемент советской коммуналки, общежития, законы немножко простонародные, но в принципе, люди себя очень достойно показывают, очень красиво держатся, гордо, спокойно. Умирают красиво - как сигарету выкурить, так же и умереть Об этом моя новая повесть "Третье дыхание".


 

- Под завязку - удается что-нибудь перечитывать?
 

    -Я уже не перечитываю, а - опираюсь. Такие есть прочные прекрасные подпорки, что стоять очень легко То Бунина вспомню, то Чехова, то Ильфа и Петрова. То "Декамерон", то Искандера, то любимого Ивлина Во полистаю. Может, не беря в руки, но полистаю мысленно - и взбодрюсь. Приятно поплавать там и освежиться. Столько прекрасных книг, что жизнь не страшна. Литературой уже так все здорово сделано, что жизнь - счастье.