Ты посылал на меня многие и

                                                                лютые беды, но и опять оживлял меня,

                                                                и из бездн земли опять выводил меня.

 

                                                                                                                               Библия, Псалтырь, пс. 70, 20

 

ИЗ ПРОПАСТИ

 

Удивительно, как быстро на мне заживают все болячки! И костыли уже не нужны, и руки работают нормально. Теперь бы поскорее на зону. Так надоело здесь валяться. Да еще в одиночестве. Интересно, почему меня держат отдельно от остальных? В больнице мест не хватает, а со мной так цацкаются. Персональная палата! Жратва, как на свободе! Пять раз в день врачи навещают! Если бы не замок на двери, подумал бы, что с того света вернулся секретарем горкома. Да и больница какая-то навороченная. Может, я на материке? Нет, вряд ли. За окном колымский пейзаж. Ба! Да на окнах решеток нет! Правда, пятый этаж. Но это не поселок. Это город какой-то. В поселках таких больниц не бывает. Все почему-то молчат. От вопросов уворачиваются. Но ничего, поживем увидим!

Ко мне часто стал заходить больничный сторож Костя. Придет, положит на тумбочку яблоко, сядет на табуретку и долго молча смотрит на меня печальными глазами. Потом также молча встанет и уйдет. На вид Косте было лет сорок. У него по самое плечо отсутствовала левая рука, а на правой не хватало трех пальцев. Хромая на обе ноги, он ходил, переваливаясь, как утка. Лицо тоже было изуродовано. Несколько раз я пробовал деликатно с ним заговорить, но все мои попытки ни к чему не приводили. Костя молчал. Я был уверен, что он бывший фронтовик, а его изъяны это гримасы войны. И только однажды ночью пожилая дежурная сестра, которая отчаянно скучала за своим столом, по моей просьбе рассказала мне Костину историю.

Оказывается, ни на каком фронте Костя не воевал. Не сгодился по здоровью. Но водителем-дальнобойщиком работать мог. Несколько лет тому назад в самый разгар суровой северной зимы по Колымской трассе из Магадана в Сусуман двигалась колонна грузовиков. Путь неблизкий, и поэтому в кабине каждого грузовика сидели по два водителя. Когда один уставал, за руль садился другой. Только в единственной машине находился один водитель. Костин напарник заболел, и он решил отправиться в дальний путь в одиночку. Стаж у него был солидный, Колымская трасса как дом родной. Да и не один едет. Колонной.

Двенадцать грузовиков везли в колымскую глубинку продукты. Это был последний сезонный завоз. Машины не спеша ползли, преодолевая снежные перевалы, узкие, скользкие прижимы и всякие другие сложности, которых на пути дальнобойщиков попадалось немало. В наиболее сложных местах колонна останавливалась, водители всех машин собирались вместе  и, упираясь в борта, либо толкали каждый грузовик, либо подстраховывали, чтобы он не свалился в пропасть. Последним в колонне трясся за баранкой Костя.

Уже миновали Оротукан, Ягодное, пересекли речку Джелгала и приближались к Бурхалинскому перевалу. До Сусумана осталось рукой подать. Внезапно Костя почувствовал, что его грузовик, и так еле тащившийся по дороге, стал сам по себе тормозить. Кроме этого его потянуло вправо. Баллон спустил, чертыхнулся Костя. Колонна в это время ушла вперед и скрылась за горным поворотом. Ничего, подумал Костя. Мигом заменю колесо и догоню. В те времена мало кто из водителей имел запасное колесо. В основном имелась камера, да и то не у всех. Но у Кости запаска была. Остановив машину, он выбрался из кабины. Свирепый мороз перехватывал дыхание. Достав из кузова запасное колесо, домкрат и баллонный ключ, Костя принялся за работу. Подложив под колеса деревянные чурки, он поддомкратил машину, отвернул болты и снял колесо. Подкатив тяжелую запаску и приподняв, он попытался водрузить ее на место. Обычно это получалась у него довольно лихо. Но в этот раз то ли руки задубели от жуткого мороза, то ли, поскользнувшись, он не попал колесом в нужное место и случайно ударил им по машине. Точно вспомнить это он не смог больше никогда.

Тяжело груженый грузовик, соскользнув с домкрата, рухнул правой стороной на дорогу и задним мостом вогнал кисть Костиной левой руки в лед. Все произошло за долю секунды. На мгновение от болевого шока Костя потерял сознание. Но тут же очнувшись, несмотря на дикую боль, он заметался, неимоверными усилиями пытаясь высвободиться  из захлопнувшегося капкана. Но безрезультатно. Трехтонный грузовик не желал отпускать раздробленную кисть.

Наступал вечер. В это время трасса обычно пустела. Мороз крепчал. Костя лежал около машины и медленно замерзал. Помощи ждать было неоткуда. Заметят ли в колонне, что в хвосте не хватает одной машины? А времени в обрез. Максимум через полчаса неподвижности на таком морозе смерть. И тут произошло невероятное. Изловчившись и выгнув свое тело самым невообразимым образом, Костя принялся перегрызать свою руку. В исступлении он рвал зубами кожу, перетирая неподдающиеся куски челюстями.

Кровь, пульсируя, текла из разорванных вен и тут же замерзала, превращаясь в бурые твердые камушки. Но с костями и сухожилиями совладать было невозможно. Прервав свое ужасное занятие, Костя правой рукой расстегнул полушубок, вырвал из-под свитера кусок рубашки и скатал его рулончиком. Зубами он затянул этот импровизированный жгут под локтевым суставом и вновь принялся за работу. Заметив валяющийся рядом домкрат и выхватив из него рукоятку, представляющую собой металлический стержень, немедленно пустил в ход этот немудреный инструмент, перебивая и дробя им кости, подцепляя и накручивая на него вытаскивающиеся из тела сухожилия руки до полного их разрыва. Времени оставалось в обрез. Ноги и лицо уже ничего не чувствовали. Голова кружилась. Сознание было на грани затухания. Сказывалась большая потеря крови. Последними отчаянными ударами Костя отбил уже почти заледеневшую кисть. Собрав остаток сил, он машинально поднялся и побрел на подкашивающихся ногах по дороге, уже не понимая, что делает.

Константину удалось пройти три километра, после чего он потерял сознание. Пассажиры случайно проезжавшей мимо машины подобрали его и доставили в поселок, откуда он тут же был переправлен в больницу. Жизнь еле теплилась в его изуродованном теле. Были отморожены ноги, руки, лицо. Множество операций пришлось пережить ему. Но жив остался! После излечения Косте предложили должность ночного сторожа в этой же больнице. Другого выхода  у него больше не было, и он согласился.

О такой дикой силе воли, о таком необузданном желании выжить, чего бы это ни стоило, я услышал впервые. Теперь, когда Костя приходил, я чувствовал, что ко мне его тянет какая-то необъяснимая симпатия, какое-то чувство понимания, безысходности, ущербности, сочувствия. Его раненая душа искала партнера по несчастью. И не обязательно с этим партнером надо разговаривать. Достаточно просто смотреть в глаза и ощущать близость такого же, как ты, существа, пережившего смертельные катаклизмы и в полной мере ощущающего твою боль.

Пока я лежал в больнице, о многом пришлось передумать. Я и раньше иногда задумывался над своей жизнью. С одной стороны, меня все устраивало: полная свобода действий, авторитет среди друзей, безбедная, разгульная, самостоятельная жизнь, развлечения, романтика воровской идеологии. Как взглянешь на этих серых людишек, которые от восьми до шести торчат на работе, а потом спят до следующего утра тошно становится. С другой стороны много ли я прожил-то так, как мне хотелось? Да почти ничего! Остальное в тюрьме.

Но это далеко не самое главное. Ведь сколько горя я принес своим близким! Бедная мама! С каким счастьем и гордостью она показывала меня, новорожденного ребенка, на работе! Сколько питала надежд, голодая и отдавая мне последний кусок! Чем же я отплатил ей за ее нежную любовь? Наверное, тем, что из-за мучительных переживаний за своего сына-подонка она в сорок пять лет отправилась в мир иной.

А отец! Все хорошее, что он силился в меня вложить, я цинично обдавал вонючей, мерзопакостной грязью. Его тонкая, чувствительная и благородная натура постоянно получала сочные плевки в лицо. Четыре брата отца с мизерной разницей в возрасте, у которых нормальные дети, выглядят добрыми молодцами, в то время как мой отец похож на дряхлого старика. И это тоже несмываемая моя вина.

А кто обокрал старенькую, беспомощную бабушку, лишив ее последней, призрачной надежды? Кто измывался над старым человеком, полностью игнорируя его интересы? Все тот же сопливый философ со своей дурацкой теорией о серых людишках.

Оказалось, что именно те серые людишки, которых я так презирал, и живут нормальной, полнокровной жизнью. Помимо работы у них имеется свое интересное общение, любовь, семья, дети. Я же лишен всего этого. В свои двадцать лет я никого не любил! А меня тем более. Конечно, кроме родителей. Нет, наверное, я все-таки не прав. До сих пор у меня в глазах стоит та добрая бабулька, что прорывалась сквозь конвой накормить вареной картошкой с укропом совершенно незнакомых ей людей, преступников, которые, может быть, ее когда-то обокрали. Наверное, все-таки очень приятно делать добро. Но мне это было чуждо. Я своим существованием причинял людям только одни неприятности. И правильно провидение засунуло меня в ту самую плазму. Я полностью это заслужил. Вот только зачем потом меня оно вернуло обратно, совершенно непонятно.

Очень жаль, что после освобождения из Казахстана первая моя попытка изменить свою жизнь окончилась неудачей. Не хватило выдержки. Теперь уже свободой больше и не пахнет. Но ведь и здесь можно жить по другому. Конечно, хорошо взмывать на рудник в вагонетке, когда другие, надрываясь, ползут по горе. Хорошо записывать терца или забивать козла, когда другие выполняют твою норму в забое. Хорошо, когда тебе с почтением приносят половину передачи или посылки. Хорошо, когда ты можешь заставить другого делать все, что тебе взбредет в голову. Но неплохо было бы взглянуть и с противоположной стороны. Тогда станет понятно, что цифра, которую ты принимал за девятку, для человека сидящего напротив, выглядит шестеркой.

Все! Решено! Приезжаю на новую зону, собираю сходку и объявляю об отходе от воровской жизни. Чтоб не было обратного хода. Потом начинаю работать. При перевыполнении нормы зачеты, день за три. Глядишь, лет через шесть-семь освобожусь. Может, отец дождется.

Все эти мысли лезли в голову, пока я валялся на больничной койке. Наконец, однажды утром в дверь моей палаты просунулась голова в военной фуражке.

Сечкин?

Так точно, гражданин начальник.

Статья, срок?

Указ два-два и статья пятьдесят девять три, срок двадцать и пять.

Собирайся с вещами!

На старую зону?

Нет, едем в Усть-Омчуг.

Одного, что ли, повезешь?

Да, наряд на одного.

Медсестра уже принесла мою одежду. Быстренько собравшись, я вместе с конвоиром вышел на больничный двор. У подъезда стоял милицейский воронок. Впервые с таким комфортом я ехал по Колымской трассе. Проехав поселок Усть-Омчуг и покрутившись немного по сопкам, машина остановилась возле ворот довольно большого лагеря.

Гастролера привезли? вопросительно посмотрел начальник лагеря на моего конвоира.

Его, отвечал солдат.

Ну что, Сечкин, сразу побег начнешь готовить или немного погодя? обратился ко мне начальник.

А чего ждать-то? Сразу и начну! не удержался я.

Отсюда не сбежишь! Колыма! усмехнулся начальник. Только  пароходом! Парохода нет своего?

Еще не изготовил! ехидно ответил я.

Да ты не ершись! Лагерь у нас хороший, примирительно произнес начальник. Понравится освобождаться не захочешь!

Ну конечно, на сверхсрочную останусь, согласился я.

Из проходной будки вышел надзиратель.

Отведи Сечкина в зону! обратился к нему начальник. В четвертый барак к своим.

Пошли! буркнул надзиратель, ощупав меня со всех сторон.

В зоне было пять бараков. Справа от входа красовалось здание клуба, снизу до верху увешенное наглядной агитацией. На свободу с чистой совестью!, Труд облагораживает человека!, Тебя ждет твоя семья! и другие глубокомысленные изречения, предназначенные для успешного перевоспитания преступного мира. Из-за клуба тянуло ароматным запашком жареной картошки. Значит, там и кухня, и столовая. Санузловые удобства, естественно, на свежем воздухе. Слева, в стороне от бараков, притулилась небольшая банька с прачечной. Народу никого. Все на работе. Правда, в четвертом бараке находилось несколько человек. Они сидели за длинным столом и с увлечением лупили по нему костяшками домино.

Здорово, братишки! приветствовал я. Воры есть?

Есть! Как не быть? раздался знакомый до боли голос. Даже не сам голос, а интонация. Я пристально вгляделся в говорившего. Что-то неуловимо знакомое почудилось мне в его сгорбившейся над столом фигуре. Как под гипнозом, я не мог оторвать свой взгляд от парня, который в свою очередь воззрился на меня с нескрываемым смятением.

Браток, где я тебя видел? Ты, случайно, в Китойлаге на промплощадке не был? Или в Норильске? выбравшись из-за стола, подходя ко мне и напряженно вглядываясь, спросил он. А может, на Алдане?

Нет, такого просто не может быть! Все эти повадки я с детства знал наизусть. Эту с ленцой, медвежью походку, эти угловатые движения, этот любознательный взгляд, в котором периодически происходит смена настроения, и из грустно-меланхолического он вдруг моментально превращается в удивленно-восторженный. Именно в такие моменты из этого парня выпрыгивали когда-то совершенно новые идеи. Ну конечно это же он!

Ты что же, дебил, так и не узнал меня? еле сдерживая радость, уставился я на него.

Сека!!! дико заорал он и бросился мне на шею.

Ты, медведь, не тискай так! Ребра сломанные еле срослись! пытался я вырваться из его железных объятий.

Да, это действительно был он. Самый первый, верный и незабываемый друг моего детства. Тот, о котором я постоянно вспоминал, мысленно переворачивая страницы своей жизни. Тот, кто плечом к плечу вместе со мной протоптал роковую тропинку к пропасти, в которой мы оба оказались. Ну конечно это был он! Это был Женька Мороз!..

Радости нашей не было предела. Уединившись на его койке вдвоем, мы принялись наперебой рассказывать друг другу обо всем пережитом за этот десяток лет. Наступил вечер. Бригады пришли с работы. А мы все никак не могли наговориться. Оказывается, наши с Морозом жизненные дороги хоть и разошлись вначале в разные стороны, но в дальнейшем  шли абсолютно параллельно. Так же как и я, он был осужден в третий раз. Так же был посвящен в воры в законе. Так же принял участие в массовой резне, но только в Китойлаге на промплощадке. Пытался бежать. Попал на штрафняк в Норильск. И наконец, выбрался на эту зону.

Мороз, я отойти хочу от воровской жизни, поделился я с ним.

Ты знаешь, я и сам об этом подумывал, почесал затылок Мороз. Но в зоне-то зачем? Срок большой. Жить как-то надо! Пахать придется. Откинешься тогда и отходи!

Не выйдешь тогда на свободу-то. Все время срока подматывать будут. А так, глядишь, расконвоируют! Почти как на воле жить будешь, возразил я. Да и зачеты пойдут!

Зачеты еще надо заработать! Знаешь, как тут мужики пашут? Тут же прииск! Ты бывал на приисках? поинтересовался Мороз.

Пока не приходилось. На лесоповалах бывал, в карьерах, на рудниках, дорогу строил, а вот на прииске первый раз.

И золота не видел?

Только в ювелирных делах.

Сейчас покажу! нырнул Мороз к себе под подушку. Пойдем на улицу, а то, не дай бог, стукач найдется, достав кисет и сунув его в карман, позвал он меня.

Мы вышли из барака, и Мороз высыпал мне на ладонь содержимое кисета. Честно говоря, я был разочарован. Мутные желтые крохотные лепешки, скорее всего, напоминали сплюснутые капельки расплавленного и охлажденного металла. Ничего общего с благородно сияющими кольцами, цепочками и браслетами, которые мне доводилось видеть. Так, дерьмо какое-то.

Давай на ужин! раздался зычный голос бригадира.

Из бараков в сторону столовой потянулись угрюмые работяги.

Сека, пойдем поклюем, высыпал обратно в кисет свое богатство Мороз. Как ты насчет заправки?

Не помешает, ответил я.

На столах стояли миски с супом. Аккуратно нарезанный хлеб располагался посередине  каждого стола, рассчитанного на десять посадочных мест.

Нам не сюда, потащил меня Мороз в соседнюю комнату. Ты что будешь? спросил он меня. Азу или жареного цыпленка?

Если можно, шашлык на ребрышках! с издевкой ответил я. И еще бутылку шампанского.

Да я не шучу, обиделся Мороз. В этой бендюге коммерческая жратва. За деньги. Полноту50, конечно, на халяву кормят.

Ресторан, что ли? полюбопытствовал я.

Ну вроде того!

Мороз, я куда попал? В санаторий? В Устьвымьлаге тоже коммерческая была. Так там вместо каши картошку с котлетами давали.

Понимаешь, Сека, тут хозяин головастый. Работяг не обижает. Вольную одежду носить дает. Некоторым, надежным, волосы разрешает. Деньги по зоне ходят приличные. Бесконвойники после работы на промывочных приборах металл сверхурочно моют в отработанных полигонах. Лотками. Ну и сдают в золотую кассу. Рубль грамм. Им бабки хозяину план. Такие вот дела! Шнырь, тащи нам по цыпленку! крикнул Мороз дневальному по столовой. И компот не забудь прихватить!

Перед отбоем я собрал сходку. Всего на зоне, включая Мороза, было одиннадцать воров в законе. Попросив мужиков пойти погулять или временно перейти в другой барак, мы расположились за столом. Ведущим сходки выбрали вора по кличке Крот. Несмотря на уверенные движения, решительную осанку и приятный баритон, общение с Кротом не вызывало удовольствия. Причиной тому служило его приковывавшая к себе взгляд уродливая маска. Полное отсутствие бровей и ресниц, обожженная, стянувшее все его лицо неестественно гладкая, красноватая кожа, заострившийся нос, огрызки ушей создавали впечатление общения с каким-то мутантом. Окружающие, очевидно, привыкли к экзотической личности Крота, но мне чрезвычайно трудно было постоянно отводить глаза, дабы не демонстрировать свой повышенный интерес к его неадекватной физиономии.

Вкратце обрисовав положение на тех зонах, где побывал за последнее время, и рассказав, с кем из воров встречался, я перешел к волнующей меня теме.

Братва! начал я. Прошу сходку разрешить мне отход от воровской жизни. К этому решению я пришел не случайно. Очень долго и серьезно обдумывал это дело. Однажды на свободе пытался завязать сам, но не получилось.

Какая причина отхода? спросил Крот.

Причин несколько. Во-первых, я осознал, сколько горя причинил своим близким, во-вторых, понял, сколько неприятностей принес посторонним людям, в-третьих, не хочу сидеть до конца своей жизни, в-четвертых, убедился, что меня ожидает после смерти, в-пятых, мне все это надоело. Я хочу нормально работать и учиться. Я хочу профессионально заниматься музыкой. Я хочу освободиться от ограничений, к которым обязывает меня воровской закон. И вообще, я хочу стать нормальным человеком.

Значит, по твоему, урки ненормальные люди? насторожился Крот.

Все зависит от точки зрения. По-твоему, Крот, вполне нормальные. С точки зрения твоих и моих потерпевших нет, возразил я.

Так ты что, потерпевших пожалел? возмутился Крот.

Да! Потому что я сам потерпевший. Потерпевший от жизни и от себя. И больше им быть не хочу.

Ну чего ты, Крот, наезжаешь? подал голос Мороз. Закон разрешает добровольный отход. Давай решать конкретно!

Хорошо! согласился Крот. Последний раз хочу предупредить, Сека, еще раз подумай хорошенько! Ведь обратного хода не будет. После сходки гонор твой придется себе в задницу запихать. С ворами больше так дерзко не побазаришь!

Да все уже давно передумано! махнул я рукой.

Ну, тогда переходим к прениям. Рыжий, начинай!

Мое мнение просьбу Секи удовлетворить

Сходка закончилась далеко за полночь, единогласно проголосовав за мой отход.

На следующее утро я бодро шагал на работу в строю работяг. Прииск представлял из себя часть долины. Верхний слой грунта был снят еще весной. Для этого всю зиму бурили специальные бурки. Способ бурения ничем не отличался от работ по прокладке трассы. Те же раскаленные ломы, те же кувалды, те же взрывы. Только целью этих взрывов являлась проходка специальных шурфов (квадратных колодцев метровой ширины и глубиной три-четыре метра). Землю оттуда вытаскивали с помощью ведра, привязанного веревкой к ручной лебедке, установленной наверху. После каждого взрыва один человек залезал в шурф и наполнял ведра грунтом, а двое других вытаскивали их на поверхность и высыпали. Весной, когда стаивал снег, вольнонаемные взрывники закладывали в шурфы аммонит. Весь поселок уводили в сопки. После этого производился массовый взрыв. Земля полигона взлетала вверх и обнажала золотоносный слой. Размельченную взрывом породу, называемую рубашкой, бульдозерами сдвигали к краям долины.

После этого по маршруту прохождения золотоносной жилы строили промывочные приборы. Прибор представлял собой деревянную вышку, сходную со сторожевой, только гораздо большего размера. Рядом с вышкой выкапывали большую яму, называемую бункером. Бульдозеры подгребали грунт и сваливали его в бункер на специальный металлический вибрирующий лоток, с которого этот грунт дозированными порциями сыпался на ползущую вверх транспортерную ленту. Достигнув верхней точки промывочного прибора, содержимое транспортера ссыпалось в огромную железную бочку без дна, называемую скруббером. Этот скруббер был установлен под наклоном и, вращаясь вокруг своей оси, дробил породу. В стенках скруббера имелось множество небольших отверстий. Мощная струя воды, подаваемая электрическим насосом, размывала сыпавшуюся в скруббер породу, которая, стекая по его наклонным и вращающимся стенкам, проваливалась в отверстия и попадала в многоступенчатое деревянное корыто. Крупные же камни, размер которых оказывался больше отверстий скруббера, скатывались по внутренней стенке и сваливались в отвал.

Далее водяной поток нес размельченную породу по наклону деревянного корыта, на дне которого были закреплены резиновые маты, похожие на автомобильные коврики.  В их ячейках оседали самые тяжелые песчинки породы, в том числе и золото. За смену промывочный прибор намывал от двух до десяти килограммов металла. К концу смены приходил вольнонаемный съемщик с солдатом. Он снимал маты, вываливал содержимое ячеек в деревянный лоток, промывал вручную еще раз и перекладывал золото в металлический котелок. После этого, защелкнув крышку, он в сопровождении охранника шел в золотую кассу, где котелок открывали ключом, золото взвешивали, составляли акт приемки и в зависимости от веса, записывали бригаде процент выработки.

Бригада по обслуживанию каждого прибора состояла из шести человек. Бульдозерист подгребал грунт в бункер и разравнивал отвалы. Моторист транспортера следил за передвижением породы. Моторист скруббера обслуживал вращающуюся бочку и в случае нужды разбивал в ней грунт ломом. Моторист насоса обеспечивал подачу воды. Двое рабочих,  разгребая отвалы, время от времени помогали остальным. Бригадиром назначался любой из шестерых. Все вместе интенсивно воровали золото с промывочного прибора.

Делалось это очень просто. Перед резиновыми матами закрепляли полу от выброшенного солдатами изношенного полушубка. Часть золота задерживалась в ворсинках меха. С самих мат изъять золото было довольно проблематично, так как  для этого их нужно было снять. На это требовалось затратить время. А сверху безостановочно сыпался грунт и текла вода. Да и часовые на вышках не дремали. Перед приходом съемщика кусок полушубка с золотом незаметно выдергивали. После промывки и просушки золотой песок припрятывали на прииске. Впоследствии, выбрав удачный момент, его проносили в зону. Потом золото передавали бесконвойникам, которые сдавали его в золотую кассу за наличные деньги, правда подвергая себя при этом нешуточному риску.

Дело в том, что бесконвойникам после основной работы разрешалось мыть золото вручную только на отработанных полигонах, то есть там, где промышленная выработка уже закончилась и дальнейшее использование промывочных приборов стало уже нерентабельным. Процент содержания металла в породе на таких полигонах незначителен. Заранее предугадать добычу невозможно. Процесс промывки неимоверно азартен. Каждое мгновение кажется, что вот-вот мелькнут заветные крупинки. Иногда можно мыть весь день, но не получить ни одного грамма. Но бывали дни, когда улов составлял и двадцать, и тридцать, а то и сто граммов. Вот к этому-то намытому своим трудом золоту и подсыпали  бесконвойники украденное.

Золотая касса в поселке принимала металл по одному рублю за грамм. Спекулятивная цена пятидесятиграммовой пачки чая на зоне равнялась пятидесяти рублям. То есть тоже по рублю за грамм. В полном смысле слова  чай на вес золота.

Частенько в кассе проводили анализ металла. На разных полигонах различное золото. Оно отличается по цвету и химическим характеристикам. И если анализ покажет, что сдаваемое золото поступило с действующего полигона, на котором ведется промышленная разработка, владелец его безоговорочно получает двадцать пять лет, а о расконвоировании может забыть навечно. Именно в этом и заключался риск. Немалое количество подобных прецедентов происходило в реальности

Всю эту информацию я получил от своих новых попутчиков по дороге на полигон.

Генрих, хочешь поработать на бульдозере? спросил меня бригадир, коренастый мужик, с круглым, обветренным лицом и доверчивыми глазами. А то у нас бульдозерист освободился.

Ты меня, что ли, Иван? удивился я необычному обращению. Зови лучше по кличке Сека. А то непривычно!

Так что, Сека, ответишь?

Да я к такому динозавру ближе десяти метров никогда не подходил! Глядишь, гусеницей лапу отдавит! А вообще-то неплохо было бы покататься. Опыт есть. Я в детстве на педальной машине ездил. Только вот водительские права не было времени получить!

Права здесь у хозяина и у конвоя. И светофоров нет. А управляться с ним я научу тебя за десять минут, убеждал меня Иван, подводя к бульдозеру. Это С-80. Сталинец. Давай залезай! Вот видишь, два рычага. Один на правую гусеницу, другой на левую. Оба рычага потянул на себя машина поехала вперед. Если нужно назад, то рычаги толкай от себя. Левый отпустил левая гусеница остановилась развернулся влево. Правый вправо. А это педаль газа. Дави, и все дела!  доходчиво объяснял Иван. Даже руля нет, как на твоей педальной машине. Мотор я сам буду тебе запускать. Годится?

Давай попробуем, с сомнением ответил я.

Бульдозер взревел и шустро покатил по полигону.

Легче дави, а то вышку вместе с попкой снесем! судорожно хватался за рычаги сидящий рядом Иван. Он со страху нас перестреляет!

Слушай, так клево кататься! обрадовался я своим первым успехам, действительно, чуть не задев ковшом сторожевую вышку. Я покручусь на месте, ладно?

Бульдозер, взрывая гусеницей грунт, завертелся вокруг своей оси.

Лафа! орал я в восторге.

Хорош! охладил мой отчаянный пыл Иван. Теперь давай попробуем работать с ковшом. Вот этим рычагом ковш поднимается и опускается. Когда гребешь грунт, ковш слегка приподнимай, чтобы не упереться в землю. Но, только не высоко. А то грунт останется под ним. Со временем сам все почувствуешь.

Вечером после работы я с азартом рассказывал Морозу о проведенном дне. Он с нескрываемой завистью выслушивал мои восторженные эпитеты.

Мороз, а в зоне гитара есть?

И не одна. Ты иди в клуб. Там найдешь Якова Моисеевича. Хороший мужик! Он даст, ответил Мороз и поведал мне историю этого человека.

Заведующий клубом пятидесятилетний Яков Моисеевич Зельцман на свободе работал директором крупного гастронома. Чем-то не угодив начальнику из управления, он вступил с ним в продолжительный конфликт. Начались бесконечные проверки. Различные комиссии приезжали почти каждый день, пытаясь разыскать хоть какие-нибудь злоупотребления. Но ничего не получалось. Взяток Яков Моисеевич не брал, продукты не воровал, приятелям по блату дефицит не отпускал. В канун Нового года в магазин доставили расфасованные детские новогодние подарочные наборы с конфетами. На этикетке был указан вес пятьсот граммов. В действительности же вес подарка был на тридцать граммов меньше. На другой день нагрянула проверка. Раздражению проверяющих не было предела, когда, взвесив подарки, они убедились, что каждый из них весит ровно пятьсот граммов.

Все оказалось очень просто. Накануне Яков Моисеевич, проверив вес подарков и убедившись в недостаче, распорядился доложить конфеты в каждый пакетик до нормы, указанной на упаковке. Определенный процент продукции, предназначенной для возмещения усушки, утруски и других потерь, выручил его. Пришлось начальнику прибегнуть к помощи высоких друзей из Наркомата внутренних дел, и однажды на квартиру к Якову Моисеевичу пожаловала милиция с ордером на обыск.

В соседнем доме произошла квартирная кража. Пропали ценные картины. У нас имеются данные, что вы купили одну из похищенных картин, объяснили ему.

Ну что вы? ответил им Яков Моисеевич. Во-первых, я неважный ценитель живописи, а во-вторых, я никогда ничего с рук не покупаю.

А это мы посмотрим. Понятые, заходите! позвал оперативник в штатском. Сейчас мы будем проводить обыск. Запрещенные предметы, оружие, наркотики имеются? спросил он хозяина квартиры.

Никак нет, ответил армейским выражением Яков Моисеевич, прошедший всю войну в чине рядового от Москвы до Берлина, трижды раненый и получивший  одну единственную медаль За победу над Германией.

Внимательно наблюдающий за обыском, он вдруг заметил, как у одного из оперативников из рукава на полку с книгами выпал маленький пакетик.

А это что такое? взяв пакетик в руку и показывая его всем присутствующим, вопросил страж порядка.

По-моему, это вы случайно обронили, наивно ответил Яков Моисеевич.

Понятые, подойдите сюда! вскрывая пакетик, нюхая и пробуя на язык содержимое, скомандовал оперативник. Это сильнейшее наркотическое вещество кокаин. Вы употребляете наркотики? обратился он к Якову Моисеевичу.

Ну что вы? растерянно ответил тот. Как можно?

Все ясно. Сам не употребляет, следовательно, хранил с целью продажи. Понятые, подпишите!

Картину не нашли, а Якова Моисеевича увезли в Таганскую тюрьму и посадили в трехместную камеру. Двое сидящих там сокамерников громогласно возмущались несправедливостью Советского строя. Яков Моисеевич скромно возразил, что не строй виноват в их бедах, а лишь некоторые нерадивые руководители. Через несколько дней его вызвал следователь и предъявил обвинение в распространении антисоветской агитации и пропаганде. Свидетелями по делу шли два его сокамерника.

Получив свои пятнадцать лет, бывший директор гастронома прикатил на Колыму и поселился в сей приветливой обители. Начальник лагеря, лично убедившись в порядочности и скромности Якова Моисеевича, назначил его заведующим библиотекой, а затем по совместительству и заведующим клубом. С утра Яков Моисеевич обменивал книги, а также разносил по баракам письма и подписные издания. Когда все уходили на работу, начинал мыть полы в библиотеке и клубе. Окончив уборку, принимался приводить в порядок обветшавшие книги. По возвращению бригад с работы вновь выдавал книги и наконец после ужина вступал в должность заведующего клубом. Он организовывал различные викторины, самодеятельные концерты, различные интеллектуальные игры и показы кинокартин.

Завершив под покровительством Мороза роскошный коммерческий ужин, я направился в клуб. Подойдя к клубу, увидел Якова Моисеевича, который,  встав на табуретку, аккуратно прилаживал очередной плакат на стену здания.

Яков Моисеевич! Я хотел бы поиграть на гитаре! Мне сказали, что в клубе есть.

Это вас привезли с Будугучака? спросил он. Наслышаны о вашем полете. Говорят, с того света вытащили! Как вас зовут?

Секой кличут.

Клички только у собак. Имя вам дали родители?

Ну, Генрих, сконфузился я.

Так вот, Генрих, у вас такое красивое имя, а вы используете кличку. Хотя, многие здесь так делают, но мне это трудно понять. Так какая гитара вам нужна?

Обыкновенная.

Есть гитары шестиструнные, а есть семиструнные. Вы на какой играете?

Я пока только учусь. На семиструнной.

Когда человек находится в заключении и имеет желание учиться чему-либо это прекрасно! Пойдемте со мной! сказал он, слезая с табуретки.

Несколько шокированный изысканной речью Якова Моисеевича, я последовал за ним. В клубе была идеальная чистота. В зале небольшая сцена, занавес, скрепленные ряды стульев. В одной из комнаток за кулисами на стене висели четыре гитары.

Выбирайте, Генрих! предложил Яков Моисеевич. Кстати, у меня в библиотеке где-то есть самоучитель игры на гитаре. Если хотите, я вам найду.

Конечно хочу!

Выбрав себе инструмент и уединившись в уголке зала, я уплыл в музыку.

Началась совершенно новая, насыщенная жизнь. Я напрочь забыл, что нахожусь в лагере. Никаких репрессивных действий со стороны начальства. Скорее наоборот, доброжелательность и помощь во всем, что не касается нарушения режима. Мое обучение на полигоне проходило в стремительном темпе. Через неделю я уже совершенно свободно общался с бульдозером без экстренного вмешательства моего преподавателя. Испытывая истинное наслаждение от того, как этот громадный динозавр подчиняется каждому моему движению, я не успевал заметить, как кончался рабочий день. Но и тут я не испытывал разочарования, так как бегом летел на ужин и, наскоро перекусив, ломился в клуб, стараясь не терять ни минуты ставшего драгоценным времени. Яков Моисеевич, перерыв всю библиотеку, разыскал для меня самоучитель, и теперь я часами просиживал с гитарой, гоняя гаммы, арпеджио, аккорды. Единственным неприятным моментом для меня являлся сигнал отбоя. Очень жаль было тратить время на принудительный сон, хотя несправедливо было бы утверждать, что он  баловал своей излишней продолжительностью.

Через некоторое время нужда в покровительстве Мороза отпала. Теперь я зарабатывал приличные деньги и мог питаться в коммерческой столовой самостоятельно. Это льстило моему самолюбию. Но были и досадные моменты. Один раз в неделю в клубе крутили кино. Это обстоятельство вынуждало меня в этот день выискивать укромные уголки для своих музыкальных занятий в других местах. Иногда я получал письма от своего стареющего отца. Письма были безрадостными. Зачеты день за три я пока не получал. Для этого нужно было выполнить производственную норму на сто пятьдесят процентов. Нашей бригаде это не удавалось.

Постепенно я начал осваивать другие специальности. Частенько, наполнив бункер породой и разровняв отвалы, я вынужден был сидеть без дела по полчаса. Для меня это стало настоящей пыткой, так как, включив для себя предельно интенсивный образ жизни, я уже не в состоянии был мириться с потерянной минутой. Поэтому, когда возникали вынужденные перерывы, я подходил к мотористам насоса, скруббера, транспортера и в охотку работал на этих нехитрых механизмах. Принимать долевое участие в ворованном золоте я наотрез отказался, чем поверг всю бригаду в откровенное изумление.

Со временем Мороз стал пристально присматриваться ко мне. Такое неправдоподобно примерное поведение с моей стороны вызвало у него серьезные подозрения, что после всего пережитого у меня что-то не в прядке с головой. Но я уже во всю упивался своим новым, непривычным статусом. Яков Моисеевич, первым оценив мою необычную тягу к кипучей деятельности, предложил заняться созданием при клубе постоянных и основательных кружков художественной самодеятельности. Я с удовольствием принялся осуществлять эту идею.

Порыскав по зоне, я раздобыл бывшего преподавателя танцев из ленинградского Дома культуры. Он согласился по вечерам обучать желающих танцам с перспективой создания танцевального ансамбля. Нашелся человек, неплохо владеющий трубой. В детстве в пионерском отряде он был постоянным горнистом и немного освоил другие духовые инструменты. Полный набор духовых инструментов имелся в клубе. Аккордеониста мне искать не пришлось, так как он сам почти каждый вечер приходил в клуб тренироваться на имеющемся там аккордеоне. Петь на зоне могли почти все. Нужно было отобрать самых способных. Читать тоже могли многие.

Кончалось лето. К этому времени наша самодеятельная концертная бригада заметно выросла и окрепла. Мы уже продолжительное время давали полнометражные концерты в своей зоне. Желающих поучаствовать прибавлялось с каждым днем. Вместо того чтобы вечерами предаваться грустным мыслям о далекой и призрачной свободе, они с увлечением разыгрывали на клубной сцене небольшие одноактные пьесы, пели песни, расписанные на голоса, удивляясь благозвучию многоголосия, играли в духовом оркестре, исполняли сольные произведения на гитаре, аккордеоне и вообще чувствовали себя в клубе относительно неплохо.

Перед праздниками начальник договаривался с администрацией других лагерей Тинькинского управления, и мы выезжали на гастроли в зоны, в которых зеки встречали нас радостными улыбками и бурей аплодисментов. Наш начальник лагеря стал пользоваться популярностью среди других работников управления. Его стали награждать призами и грамотами за отличную воспитательную работу.

Но пока полностью перебороть свой пакостный характер я еще не сумел и поэтому позволял себе некоторые вольности в подборке репертуара для своих коллег. Трудно было отказать себе в удовольствии включить в репертуар такие песни, как Ленин с нами или Партия наш рулевой. Лагерное начальство, обычно сидящее в первых рядах, воодушевленно аплодировало, а я за кулисами катался по полу от смеха. Но в случае чего был готов в любую минуту состроить наивную рожу и оправдываться тем, что все сделал от чистого сердца, искренне уважая основоположника советской власти и нашу дорогую партию.

Хмурым осенним днем, когда темные грозовые тучи, опустившись на вершины сопок, поливали землю и нас бесконечными потоками воды, чавкая кирзовыми сапогами по хлюпающей грязи ко мне подошел Иван и знаками дал понять, чтобы я заглушил ревущий двигатель бульдозера.

Сека! обратился он ко мне, когда воцарилась тишина. Придется тебе принимать бригаду.

С чего это? удивился я.

Завтра освобождаюсь! Срок кончился. Десятку отмотал.

Так чего же ты раньше молчал? Я-то думал, что тебе еще долго чалиться!

Сглазить боялся. Но теперь уже все. Сегодня в спецчасти справку получу, а завтра в Усть-Омчуге паспорт. Потом в Магадан ожидать пароход.

А куда поедешь? Семья-то есть? Эх, Иван! Сколько пропахали вместе и ни разу нормально не поговорили, с сожалением взглянул я на него. Все только о работе.

Да я из под Тамбова родом. Туда и поеду. Мать у меня там старушка. Была жена с двумя детишками. Не дождалась. Вышла замуж. Детишки уже взрослые. С ней живут.

А срок за что мотал? поинтересовался я.

Понимаешь, у нас на селе председатель был. Такой паскуда! Как нажрется, сладу с ним нет. Иду я раз с пашни и слышу за плетнем моим, там еще овраг рядом, кричит кто-то, истошно так. Подбегаю, смотрю этот гад Маньку мою насилует. Руки заломил за спину, фингал под глаз поставил, платье в клочья изорвал. А детишки шестилетки рядом ревут, за мать заступаются. Так он их, сволочь, сапогами отбрыкивает, а сам глумится над Манькой-то. Ну и замкнуло у меня. Кол из плетня вырвал. Как начал охаживать! Опомнился а он не дышит. Сначала хотели под четвертак подвести, потом вошли в положение. Червонцем отделался. А Манька через три года на развод подала и замуж вышла. Отсюда вот деньги на детишек посылаю.

Да-а! Слов нет! А скажи, Иван, вот если сейчас освободишься и снова такой случай приключится, станешь опять колом махать? Или пусть насилует?

Не знаю, Сека. Наверное, не стерплю.

Потом Иван долго, демонстрируя различные наряды, записи и бухгалтерскую книгу, объяснял мне технику высчитывания процентов выработки, фокусы начисления зарплаты.

Ну вот и все! подытожил он. Теперь ты в курсе всех дел. Скоро начнется зима. Тогда бригада будет намного больше и ты станешь работать освобожденным бригадиром. Твое дело будет только расставлять рабочих по местам, объяснять каждому, чем он должен заниматься, следить за качеством, организовывать работу так, чтобы выполнять норму выработки, заполнять наряды, рассчитывать зарплату, но так, чтобы бухгалтерия не подкопалась. И запомни! Главное -- работяги должны хорошо зарабатывать. Их дело - работать, твое думать об их зарплате.

Не волнуйся, Иван! Я все понял. Можешь со спокойной совестью освобождаться.

На другой день Иван, приветливо помахав мне рукой и закинув за спину рюкзак, вышел за ворота зоны. В рюкзаке у него, помимо необходимых в дорогу вещей, лежал небольшой кисет, на четверть заполненный золотым песком.

Незаметно наступила зима. Все промывочные работы закончились. В моей бригаде было двадцать пять человек. В нашу задачу входила установка столбов для линии электропередачи. Нам доставляли лес, и часть бригады обрабатывала его, подгоняя бревна по размеру, ошкуривая, делая затесы. Другая часть перетаскивала готовые столбы на места установок, копала ямы, устанавливала эти столбы, засыпала и утрамбовывала грунт. Мне приходилось контролировать всю работу, обеспечивать работяг всем необходимым, чтобы не было простоев, и самое главное грамотно заполнять наряды. От выполнения и перевыполнения нормы зависела зарплата и зачеты срока. На установке столбов можно было заработать день за три.

Несколько ночей просидев над сборником нормативов, мне удалось постигнуть некоторые хитрости, с помощью которых моя бригада стала получать приличную зарплату и зачеты. Так как план зависел не от количества установленных столбов, а от проделанной работы, а проделанная работа, в свою очередь, зависела от того, каким образом я заполню наряды, мне пришлось основательно попотеть, прежде чем я научился это делать. Например, если в наряде записать ошкуровка столба, то процент выработки будет минимальным. Но если записать окантовка столба, то процент получается максимальный. А в принципе это одно и то же. Намного эффективнее вместо записи переноска столба на 100 метров, написать переноска столба на 15 метров с подъемом 45 градусов И таких примеров было великое множество. Бригадиры других бригад никак не могли взять в толк, почему при такой же работе заработки у них в два раза ниже. И зачетов нет. Но я хранил свои записи в тайне, твердо зная, что если все начнут перевыполнять норму, то ее быстренько пересмотрят и на этом закончится наше благополучие.

Из-за постоянного перевыполнения плана моей бригадой, а также за организацию художественной самодеятельности начальник лагеря, в знак поощрения, разрешил мне оставаться в клубе на ночь. Одну из закулисных комнатушек я оборудовал под спальню. Местные умельцы, частенько приходившие в клуб, чтобы послушать мою игру, соорудили для меня душ, проведя водопроводные трубы из бани. Правда, сток осуществлялся в основание водосточной трубы. Когда баню топили, у меня была горячая вода. Бесконвойники притащили откуда-то подержанный кожаный диван, который служил мне постелью.

 

 

                                                                    На Колыме, где север и тайга вокруг,

                                                              Среди заросших сопок и лесов

                                                                    Тебя я встретил, захлебнувшись вдруг

                                                                    От страсти, неги, дивных снов.

 

                                                                                                 Из тюремного фольклора

 

ЗДРАВСТВУЙ И ПРОЩАЙ

 

Ко мне в гости стали частенько захаживать Мороз с Кротом. Крот москвич. На вид ему было лет сорок. Хорошо знал Пашку Маляра и всю малину из Косого переулка. В то время, когда я и Мороз познакомились с Маляром, Крот сидел в Таганской тюрьме. По специальности он был медвежатник, но в Москве не работал. Пользуясь наколками своих многочисленных знакомых, он разъезжал по разным городам Советского Союза и бомбил ювелирные магазины. После очередной кражи Крот уходил в тень, и в этом городе больше никогда не появлялся. Где-нибудь через полгода он выныривал совершенно в другом месте, снова брал ювелирный и снова исчезал. Органы НКВД буквально сбились с ног, разыскивая Крота. А он жил буквально у них под носом в Косом переулке. У него было еще несколько резервных квартир в Москве, о которых не знал никто.

Повязали Крота случайно. Почерк его был известен давно. Так, как он, вскрыть сейф в ювелирном магазине способны были всего лишь несколько человек в Союзе. Методом исключения был вычислен именно он. Оставалось только взять его с поличным. Но это никак не удавалось. Прошерстили все возможные каналы сбыта никаких следов. Взяли под особый контроль ювелирные магазины никакого результата. Пытались установить связи, но Крот всегда работал в одиночку и никогда никого не посвящал в свои планы. Даже люди, дававшие наколки на очередной магазин, не представляли себе, когда он пойдет на дело. Вся информация передавалась через посредников, которые и сами ничего не знали. Через них же передавалось вознаграждение наводчикам. Конспирация соблюдалась на очень высоком уровне.

Но однажды случился непредвиденный казус. Крота ограбили на улице. И как раз в тот момент, когда он после очередного взлома магазина в Киеве уносил чемодан с деньгами и ювелирными изделиями. Конечно, ни один вор в законе, а Крота знали все, не допустил бы такого кощунства. Но нападавшими оказались какие-то алкаши.  С пятью здоровенными мужиками Кроту справиться было не под силу. На радостях от такой фантастической добычи дебилы, напившись, стали предлагать всем окружающим ювелирные изделия и тут же попали в поле зрения местной милиции. После их ареста на чемодане, в котором находились драгоценности, были обнаружены отпечатки пальцев Крота. Так как ранее он был судим, то в центральной картотеке имелись образцы его отпечатков. В Киев тут же выехали работники МУРа из Москвы. Со слов алкашей был составлен фоторобот Крота. Он полностью совпадал с фотокарточкой в архивном уголовном деле. Остальное было делом техники.

Полгода следствие не могло выдавить из Крота ни одного показания. Все кражи, совершенные им, были и без этого уже давно доказаны. Но так же было выяснено, что Крот вел довольно скромный образ жизни. Это означало, что несметные богатства со всех обчищенных магазинов, выражающиеся в астрономической сумме, где-то хранятся. Но, несмотря на всяческие посулы и угрозы, подследственный оставался несговорчивым. Тщательный обыск в его квартире не дал никаких результатов. Какова же была радость следственной группы, когда через полгода безуспешных усилий в один прекрасный день Крот заявил, что устал от бесконечных допросов и решил сделать чистосердечное признание, чтобы поскорее покончить с этим делом, получить свой срок, от которого уже не уйти, и уехать наконец на зону. Он признался, что деньги и драгоценности хранятся в тайнике, который оборудован в совершенно другой, купленной им специально для этой цели, квартире. Сам тайник встроен в капитальную стену дома, куда вмурован выполненный из броневых листов плоский сейф. Ключ от сейфа якобы уничтожен, дабы исключить случайное овладение им посторонним лицом.

На другой день оперативники выехали по указанному адресу. Вскрыв квартиру, находящуюся на втором этаже шестиэтажного дома, они убедились, что Крот говорил правду. В стене, соединяющей кухню с жилой комнатой, действительно был обнаружен плоский сейф. Но вынуть его из стены не было никакой возможности. Сейф был вмонтирован таким образом, что невозможно было изъять его, не выломав стену. А она была несущей и могла рухнуть вместе с частью дома. Сейф нужно было только открыть, так как при разрезании его автогеном можно было повредить драгоценности и сжечь деньги. Ну к кому же обратиться за помощью, как не к самому Кроту. В квартире был выставлен пост, и на другой день под усиленной охраной Крот вместе с металлическим ящиком, в котором находились все необходимые инструменты для вскрытия сейфа, был доставлен на место обнаружения тайника.

Под бдительным оком понятых оперативники вскрыли поверхность стены, полностью обнажив переднюю панель сейфа. С Крота сняли наручники, и он принялся за работу. Следователи с восторгом наблюдали за профессиональной работой Крота. Через два часа дверца сейфа распахнулась, и любопытствующие увидели внутри еще один сейф, вмонтированный в стенки уже вскрытого.

Уф! вытер пот Крот. Давайте передохнем немного. В туалет можно сходить, начальник?

Петров, проверь! указал старший следователь в сторону туалета.

Все чисто! через некоторое время отозвался Петров.

Вперед! скомандовал Кроту старший следователь.

Петров запустил подследственного в туалет и, оставив открытой дверь, принялся наблюдать.

Начальник, не могу так! Не получится! пожаловался Крот, спуская брюки. Прикрой немного.

Ладно! Только давай скорее! отозвался Петров, прикрывая дверь.

Из туалета послышались специфические звуки. Петров страдальчески сморщил нос.

Внезапно дверь распахнулась от резкого удара ногой. В проеме появился Крот с автоматом в руках. Очередь резанула вдоль коридора и через секунду по кухне. Следователи, прошитые пулями, попадали на пол. Двое понятых в ужасе забились в угол.

А вы, ребята, посидите пока тут. И не дай Бог вам в течение получаса выглянуть на улицу!

Обложенные пятью трупами, понятые, хватая ртами воздух, как выброшенные на берег рыбы, нисколько не усомнились в серьезности сказанного.

Крот закрыл изнутри дверь квартиры и выпрыгнул в окно со второго этажа. Бросив автомат, он растворился в густой листве палисадника. А возле противоположной стены дома у подъезда стоял милицейский воронок, за рулем которого дремал водитель.

Когда приехавшие сотрудники уголовного розыска вскрыли внутренний сейф, он оказался пустым, а в туалете в стенном шкафу был обнаружен искусно замаскированный тайник для оружия с хитроумным механизмом для автоматического его выбрасывания.

После этого случая в следственных кабинетах тюрем были вывешены типографским способом отпечатанные плакаты: Товарищ! Будь бдителен!.. И далее печальный пересказ событий.

Начало войны застало Крота в Брянске. Во время оккупации он успешно чистил магазины, ставшие немецкими, и ни разу не попался. Зато после войны ему крупно не повезло. В 1947 году в Москве Крот спешил на встречу с одним из своих посредников. По дороге он увидел большую толпу любопытствующих, окружившую горящий трехэтажный дом. Пожарных еще не было. Из открытого окна на третьем этаже сквозь треск разгорающихся деревянных перекрытий слышался отчаянный детский крик. Окно находилось рядом с водосточной трубой. Не долго думая, Крот по ржавой, ломающейся под его тяжестью трубе, как кошка, вскарабкался на третий этаж и юркнул в охваченный пламенем проем окна. Через несколько секунд он показался в проеме с девочкой лет четырех на руках. Одежда и волосы на нем дымились. Одной рукой он держал девочку, другой цеплялся за трубу. Внезапно труба обломилась, и Крот вместе с девочкой полетел вниз. Девочку подхватила толпа, Крот же шмякнулся об асфальт. Через несколько минут горящая кровля с грохотом рухнула. Толпа шарахнулась в разные стороны.

Очнулся Крот в больнице весь в бинтах. Над ним склонился мужчина в белом халате. В руках он держал авоську с проглядывающими сквозь сетку фруктами и другими дефицитными продуктами. Это отец девочки пришел благодарить его за спасение своего ребенка. Где-то Крот уже видел этого человека. Напрягая память, он вспомнил кухню. В углу два перепуганных насмерть человека. Округленные от ужаса глаза. Да, это был один из понятых, присутствовавших во время расстрела следователей. По внезапно оторопевшему выражению лица посетителя Крот понял, что тот его тоже узнал

Через час возле палаты Крота был выставлен милицейский пост, а спустя два месяца он был переведен в больницу тюрьмы, известной в Москве под названием Матросская тишина.

Кроту очень повезло. Случись все это несколькими месяцами раньше, он за убийство пяти сотрудников прокуратуры неминуемо получил бы расстрел. Но теперь по инициативе Сталина расстрел был отменен, и суд ограничился в отношении Крота сроком в двадцать пять лет

Сека, сделай, если не трудно, что-нибудь для души! попросил подошедший вместе с Морозом Крот.

Дайте позаниматься! Мне еще полчаса гаммы гонять! недовольно пробурчал я.

Ну не все ли тебе равно гаммы гонять или Таганку сделать? канючил Мороз. Пальцы-то все равно работают!

Работают, да не так, как надо, сопротивлялся я.

А мы тебе тут спиртяги притащили, выволок из широченного кармана бутылку Крот. Рванешь стакашку?

Не могу. Мне еще наряды ночью заполнять.

Ну ладно, Сека, чего тебе стоит? упрашивал Мороз.

У тебя так душевно получается! вторил ему Крот.

Хорошо, уговорили, сдался я и заиграл обожаемую ими Таганку

Опять по пятницам пойдут свидания, и слезы горькие моей семьи, с надрывом приятным баритоном запел Крот.

Все. Вечер пропал. Друзья долбанули по стопарю, потом еще, и больше от них отделаться я не смог. До отбоя мы пели блатные песни, и, когда попадалась особенно душещипательная, у урок на глаза наворачивались слезы.

Утром ко мне заглянул Яков Моисеевич:

Доброе утро, Генрих! Там около вахты новый этап принимают. Не хотите подойти? Может, кто из музыкантов пришел! Нам так не хватает хорошего ударника!

Пожалуй, надо сходить. Спасибо, Яков Моисеевич!

Не стоит благодарности, мягко прикрыл он дверь.

Быстро одевшись, я направился к вахте. Около двери толпилось человек двадцать вновь прибывших. На ходу вглядываясь в лица, я вдруг оцепенел. Из толпы на меня печально смотрели знакомые глаза моего бывшего бригадира и учителя.

Иван! Ты?

Я, Сека, я! отозвался Иван.

А как же твои тамбовские дела? Мать, Манька, детишки?

Все кончено, Сека. Никогда мне больше их не видать.

Да что случилось-то? За что загребли? Дома хоть побывал?

Не доехал даже до материка. На пароходе взяли.

За что?

Там у них прибор какой-то хитрый, рассказывал Иван. Рыжья я немного с собой прихватил. Думал, приеду, на первое время пожить хватит. Ночью на пароходе дернули. Шмон. Кисетик нашли. Ну и с этим же пароходом под конвоем обратно. В Магадане следствие и суд быстро прошли. Четвертак навесили. Посмотрели по делу, с какого лагеря освобождался и, сюда! Там всех берут. Одна бабка песочек в банку варенья закатала. Нашли! По старости червонец дали. Но все равно не доживет.

Эх, Иван, Иван! Страшно подумать! Десять лет он считал дни до конца срока. И в первый же день свободы потерял всю свою оставшуюся жизнь из-за нескольких щепоток золота. Странно! Его мне жаль, но ведь и у меня была подобная ситуация. Правда, я не сидел перед этим десять лет. Да и успел побыть несколько дней на воле. Может, поэтому и не переживал так, как он. Да и жены с детьми на свободе у меня не было. Не только жены, вообще никого, кроме отца. И жизни еще не вкусил. Что такое женщина, впервые узнал в зоне. Вроде бы нечего терять. А может, я просто твердолобый? Иначе отчего такая слабая реакция на происходящие со мной катаклизмы?

Ты, Иван, просись в мою бригаду. У нас все же зачеты день за три идут! советовал я.

Не нужны мне зачеты. Да и вообще ничего не нужно. Вот если кто-нибудь убил бы! Сам в Магадане попробовал не получилось. И страшновато самому!

Да брось, Иван! Наверняка такие же мысли во время первой посадки в голову приходили! пытался успокоить его я. Потом-то все прошло! Здесь тоже можно неплохо жить. Ты вот на других зонах не был, поэтому и не ценишь. А я сюда как в санаторий попал.

Вечером после ужина Иван пришел ко мне в клуб.

Сека, я посижу с тобой? вопросительно посмотрел он на меня.

Ну, конечно! ответил я. Какой разговор? Садись!

Ты занимайся, не обращай внимания на меня. Чуток посижу и пойду в барак спать.

Иван, ты бы занялся чем-нибудь! Хочешь, на гитаре учить буду?

Нет, ничего не надо. Посижу и пойду.

Ну, как знаешь.

Через полчаса Иван поднялся и, ни слова не говоря ушел.

Утром ко мне заглянул Яков Моисеевич.

Генрих, вы уже тут сидите и ничего себе не знаете!

Когда Яков Моисеевич волновался, он начинал говорить с еврейским акцентом.

А что случилось?

Что случилось, что случилось! Ваш бывший бригадир сегодня ночью взял себе и повесился! Зачем, ну? Он подумал, наверное, что ему уже будет легче на том свете! Ну так это не так! Никто еще не сказал, что там хорошо. А если и сказал, то я ему не верю. Вы же побывали там! И не сказали, что хорошо, ну! Я еще не был, но уже думаю: Яков, когда ты уже туда попадешь, то этот лагерь покажется тебе Раем! Как вы себе думаете?..

Весь день я провел под впечатлением свершившегося. Самоубийство! Человек убивает себя сам! Как страшно, когда на жизненном пути наступает такой момент, когда смерть становится предпочтительнее жизни. Но еще страшнее, когда приходится убивать себя самому. И не столь ужасно умереть (умирают все), сколь выбрать способ своей казни. И еще мучительнее сомнения: а вдруг не удастся? Мне кажется, что нет на земле человека, который хотя бы раз не задумывался над этой проблемой. Если он еще не подумал об этом до сегодняшнего дня, то обязательно подумает потом. Потом, когда близка станет естественная смерть. Потом, когда в голову начнут приходить мысли: а как, собственно, эта смерть станет овладевать телом? Или сразит моментально? Или будет точить постепенно, годами заставляя обезумевший от нечеловеческих страданий, впавший в детство, сгнивающий заживо полутруп медленно превращаться в мутанта и молить Бога как можно быстрее послать ему конец?

В наши дни человека окружает развитая до немыслимых размеров система обслуживания. Прачечные стирают ему белье, транспорт развозит, учителя учат, врачи лечат. Перечислять можно до бесконечности. Одну лишь службу человек стесняется создать службу смерти. Службу, которая помогла бы жаждущему спокойно и безболезненно уйти из жизни. Множество факторов заставляют с гневом отвергать эту мысль. Тут и критерий нравственности, и религия, и многое, многое другое. Очевидно, это мораль людей, сидящих дома в кругу своей семьи и пьющих чай, глядя на экран телевизора. Но стоит только попробовать представить себе мысли человека, летящего в свободном полете с балкона многоэтажного дома, подготавливающего инструменты для вскрытия вен, бросающегося под колеса поезда, и ощущение несправедливости начинает точить, как червь. Это страшные мысли. И не дай бог появится им у вас.

Негуманно! ─ слышится со всех сторон. А гуманно, когда в детскую песочницу с жутким хряским звуком падает с десятого этажа тело и через развалившийся череп вылетают вырванные ударом челюсти, а дети в ужасе разбегаются в разные стороны? Гуманно, когда индивидуум бросается под колеса автомобиля, а водитель, в большинстве случаев, попадает за решетку, надолго оставляя свою рыдающую семью? Гуманно, когда отчаявшийся включает на кухне газ, в результате чего весь дом вместе с его домочадцами взлетает на воздух? А какое количество неудачных попыток суицида, в результате которых человек остается уродом?

Изуродованную колесами автомашины собаку солдат-собаковод обычно пристреливает, чтобы не мучилась. Так неужели человек хуже собаки? Думается, если существовала бы служба смерти, где перед окончательным обслуживанием с пациентами проводилась бы определенная предварительная психологическая и религиозная терапия, можно было бы в значительной степени избежать нередких случаев, когда человек, поддавшийся внезапному душевному порыву, решает свести счеты с жизнью. Такие поводы, как несчастная любовь, измена, потеря близких, не должны уносить жизни людей. Стресс постепенно проходит, и если бы человек имел возможность вместо совершения самостоятельной казни обратится за помощью в специальную, постоянно действующую службу смерти, то, возможно, усилия специалистов смогли бы сыграть положительную роль в снятии стрессовой ситуации и сохранить ему жизнь. Но если выхода нет, тогда

Один мой товарищ рассказывал мне, что, будучи постоянным свидетелем неимоверных мучений своей горячо любимой и безнадежно больной матери, умолявшей прекратить ее мучения, он был на грани порыва исполнить ее желание. Религия утверждает, что самоубийство это грех. Убить человека грех еще больший. Но наступает война, и люди хладнокровно, по приказу и по личной инициативе преспокойно убивают друг друга, исполняя свой святой долг перед Родиной. Я не силен в религиозных догмах, но думаю, что если Всевышний направляет руку убийцы, то это продиктовано какой-то непостижимой нашему сознанию целесообразностью мировоззрения. И если, вопреки воле Божией, врач вставляет умирающему искусственное сердце и тот продолжает жить, то, возможно, мы неправильно истолковываем эту Волю. Человек единственное существо, которое может перечеркнуть себя как неудавшуюся фразу, сказал Фридрих Ницше. Так, может быть, под таким же углом взглянуть на службу смерти?

А вообще-то о чем я думаю?..

Через два года за хорошее поведение и организацию художественной самодеятельности меня расконвоировали. Теперь я ходил на работу без конвоя, а в свободное от работы время мог заниматься чем угодно. К вечерней проверке необходимо было являться в зону. Опоздание исключалось. В этом случае о бесконвойке можно было забыть навсегда. Кроме этого, не исключалась возможность загреметь на штрафняк. Я наловчился после основной работы ходить в отработанные отвалы и мыть золото лотком. Это было разрешено и всячески поощрялось. Дело было простое. Насыпай грунт в маленькое деревянное корытце, подставляй под льющуюся воду и потряхивай под наклоном, чтобы вода стекала вместе с породой. Самые тяжелые частицы остаются внизу. За вечер мне иногда удавалось намыть от десяти до двадцати граммов. Касса расплачивалась за намытый металл наличными по одному рублю за грамм.

Однажды летом я с очередным уловом золота шел к кассе, которая находилась в начале вольнонаемного поселка. И вдруг оцепенел от изумления. Около одного из домов я увидел прелестное создание с букетиком полевых цветов в руках. В поселке было много женщин, но, изможденные, в морщинах, растрепанные и неопрятные, они никогда не привлекали мое внимание. Девушка с любопытством уставилась на меня.

Я ничем не напоминал заключенного. Короткая прическа, которую наш хозяин разрешал иметь всем, кто выполнял норму выработки, вольная одежда и начищенные сажей, разведенной в солидоле, хромовые сапоги (что так же разрешалось, но уже не всем). Свою лагерную форму я использовал как спецодежду для работы. Слава богу, она осталась в забое. Очевидно оставшись довольна осмотром и не узрев во мне ничего, что внушало бы опасение, создание решительно протянуло мне руку и детским голоском произнесло:

Женя.

Галантно высыпав в ее ладонь все намытое мной золото (за неимением других ювелирных украшений) и ужасно смущаясь, я ответил:

Гена.

Я не осмелился назваться Генрихом, так как мне показалось, что мое нерусское, напыщенное имя, может не понравится новой знакомой. А больше всего на свете меня в тот момент страшила возможность какой-либо неловкостью спугнуть это нежнейшее, милое существо. Высыпав золото на землю и отряхнув свои ладошки о школьный передничек, Женя известила меня о том, что в поселковом клубе сегодня состоятся танцы под баян. Мне ничего не оставалось, как пригласить ее туда, предварительно проинформировав, что я не очень силен в этом виде искусства. Женя уверила меня, что ничего проще на свете не бывает и что она научит меня этому в два счета. Обуреваемый счастьем, я неуклюже танцевал до полного изнеможения, изо всех сил подавляя желание прикоснутся к ее нежному, трепетному телу. А потом в руки мне попала гитара, и остаток вечера я вдохновенно пел проникновенные лагерные песни (других просто не знал), а жители поселка в прошлом все заключенные внимательно слушали.

Потом мы с Женей, взявшись за руки, бродили по сопкам, и с каждой минутой я убеждался в том,  что расстаться с ней будет невозможно. Вглядываясь в ее по-детски наивные и счастливые глаза, я ощущал себя парящим в небесах. Мне казалось, что подобное я испытал только один раз. Когда был в Раю. Ее маленькие теплые ладошки, чуть вздрагивая, трепетали в моих заскорузлых руках. Нежность, переполнявшая все мое существо, туманила мозг, кружила голову. Я не понимал смысл ее слов и только взахлеб вслушивался в прелестную музыку журчания ее речи. Не верилось, что все это происходит в действительности. Скорее всего, это прекрасный сон. И только одна-единственная мысль омрачала происходящее. Ведь я могу проснуться!

Наступил самый жуткий миг в моей жизни. Окончилось неземное счастье. Настало время возвращаться в зону и в связи с этим объяснить свой статус. Заплетающимся языком я попытался это сделать.

К моему великому удивлению, Женя отреагировала на мое сообщение совершенно спокойно: во-первых, она видит меня уже не первый раз; во-вторых, ее отец тоже бывший заключенный и после освобождения остался на Колыме, вызвав к себе семью; а в-третьих, раз меня расконвоировали значит, я хороший. А сама она учится в десятом классе, и специальная машина возит поселковых учащихся в районный центр в школу.

Я был изумлен железной логикой маленькой леди, но, несмотря на это, объяснил, что мне сидеть еще шестнадцать лет, а потом еще пять лет я буду лишен гражданских прав (правда, я не представлял себе, что это такое). Да и статья моя не предусматривает никакого снисхождения. Даже под амнистию я не попал. На мои возражения Женя отвечала, что ей сейчас уже семнадцать, а когда я освобожусь, то будет тридцать три. И будет она тогда еще не совсем старая. А ждать меня она согласна всю жизнь, но только если каждый день встречаться.

После этого она вытянула вперед свои пухлые губы, всем своим видом показывая, что я могу ее поцеловать. Дикий норов, арестантская ущербность и чувство неизмеримой нежности мгновение боролись во мне. Так и не решившись на столь геройский поступок, я обалдело потряс ей руку и бросился бежать через сопки в зону, так как время уже сильно поджимало, а возможность больше никогда не увидеть эту прелестную девчушку при моем опоздании повергала меня в ужас. Когда я вбежал в проходную лагеря, шла последняя минута

Мы встречались почти все лето каждый день, кроме выходных, которые стали для меня настоящей пыткой. Лоток свой я давно уже забросил. Прямо с работы летел стремглав к своей юной подруге, мы уходили в сопки и, забыв все на свете, проводили там вечера до последней, роковой минуты расставания. Под строгим контролем и инструктажем Жени я постигал незнакомую для меня технику поцелуев, которую сама она знала только по романам. Мы разговаривали без умолку. О чем? Я не могу вспомнить ничего. Просто слова бездумно выпрыгивали из нас, в то время как горячее чувство нежности, закипая, переполняло наши души.

Моя любимая гитара была напрочь заброшена и неподвижно пылилась на гвозде. Музыкальным подопечным из самодеятельности я перестал докучать своим беспрестанным присутствием. Ставшие предельно короткими встречи с Морозом превратились в диспуты, на которых я эгоистично делился с ним своей безудержной радостью, а он, защищаясь от обидной тоски, пытался сразить меня циничными замечаниями типа так ты еще не пошворил ее?. Я в ярости бросался на него с кулаками, и он, сдаваясь, заявлял, что пошутил.

Как все сметающий ураган по лагерям пронеслась весть амнистия для малолеток!!! Всех, кто был арестован несовершеннолетними освобождают! Это свобода!!!

В тот вечер наши чувства выплеснулись наружу. Произошло то, что давно должно было произойти. Все мои опасения оскорбить Женино целомудрие были мгновенно сметены шквалом счастья. Мы утонули в неописуемом блаженстве. Время остановилось. В зону я попал только под утро.

Ну что, Сечкин, отгулялся без конвоя? посочувствовал мне дежурный надзиратель.   А тут уже тревогу объявили. Телефонограмму дали. Взвод занарядили. В общем, наделал ты дел!

Неужели теперь меня закроют? с тоской спросил я.

Как пить дать! ответил надзиратель. Но ты сильно не горюй. Послезавтра комиссия по малолеткам приезжает. Ты же несовершеннолетним сел? Может, освободят. Тогда и бесконвойка ни к чему. А сейчас дуй в контору к начальнику на ковер.

Можно, гражданин начальник? приоткрыл я дверь.

А, это ты, Сечкин? Заходи, раздался не предвещающий ничего хорошего голос хозяина.

Наш майор, заложив руки за спину, раздраженно ходил по кабинету.

Как прикажешь понимать твои фокусы? Ведь все условия для тебя создали. И расконвоировали, и заработать даем, и спишь ты отдельно! Ну что еще-то надо!

Я угрюмо молчал. Оправдываться бесполезно. Да и не в моем это характере. Только почти физическая боль пронизывала мозг. Что будет с Женей, когда завтра она не увидит меня на привычном месте. Зная ее ранимую, чуткую душу, мне даже страшно было подумать, что станет с ней в эту роковую минуту. Да еще после того, что произошло между нами!

Майор внимательно оглядел меня с ног до головы изучающим взглядом. Мне показалось он все понял без слов. Подойдя ко мне вплотную, он задвигал носом.

Трезвый? спросил он.

Да, понуро ответил я.

Тогда все понятно. Сам когда-то молодым был. Ну ладно. Прощаю. Но, чтобы это было в первый и последний раз! Иди!

На другой день вся зона узнала, что ликование по поводу досрочного освобождения было преждевременным. По лагерям действительно курсирует комиссия, которая, согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР, рассматривает дела несовершеннолетних осужденных, но освобождает только вставших на путь исправления с маленьким сроком. У вставших с большим сроком сбрасывает пять-десять лет, а лица, имеющие тяжелые статьи Уголовного кодекса, а также не вставшие, популярностью у комиссии не пользуются. Горькое разочарование усугубилось полученной из Москвы телеграммой от отца: Поздравляю освобождением немедленно выезжай Москву нетерпением жду целую папа.

Убитый горем, я стоял посреди зоны, машинально теребя в руках телеграмму. Бедный, несчастный мой отец. Он, как и другие близкие находящихся в заключении людей, каждый незначительный слух об амнистии или очередном послаблении воспринимают как манну небесную, совершенно не вдаваясь в подробности происходящего, поддаваясь всеобщему порыву вспыхнувшей надежды. Наверняка не знает отец, что статья 59-3 УК РСФСР, которой наградил меня спецлагсуд, не подлежит никаким амнистиям и послаблениям. Все, у кого в приговоре числилась эта статья, квалифицирующая разбой, не попали под амнистию пятьдесят третьего года и остались сидеть в лагерях. То же самое, очевидно, будет и сейчас. Так размышлял я, постепенно приходя к мысли, что идти на комиссию мне бесполезно. А в это время через проходную будку во главе с начальником лагеря в зону входили неизвестные люди в форме и штатском.

Сечкин! раздался голос старшего надзирателя, держащего список в руке. Давай на комиссию!

Не пойду, мрачно ответил я, нечего там делать.

Да сходи, может, сбросят пяток лет!

Я нехотя побрел в штаб. В кабинете начальника за длинным столом сидели члены комиссии и лагерная администрация. В центре седой, грузный человек. Я отрапортовал по форме.

Ну что, Сечкин? начал седой. Долго еще будешь продолжать свои художества? Сколько тебе сейчас, двадцать три? Как же ты умудрился столько судимостей нахватать?

Я промолчал.

Как он себя ведет, Константин Иванович? спросил седой, повернувшись к начальнику.

Да ничего, ответил майор, проснувшись. От воровской жизни отошел, расконвоировали мы его, самодеятельность хорошую организовал.

Ну что, может, сбросим ему пять лет? Как ты думаешь, Константин Иванович? Статья, правда, очень тяжелая!

Можно и сбросить, поддержал майор.

Короче, парень ты, видно, неплохой. Сбрасываем тебе пять лет и поражение. Почти четыре ты по последнему приговору отсидел. Останется одиннадцать лет. Еще молодой выйдешь! Правда, Константин Иванович? развеселился седой.

Правда, уныло ответил полусонный майор.

Спасибо, угрюмо буркнул я, разворачиваясь к выходу и бросив на стол скомканную телеграмму от отца.

Постой, постой! седой расправил и прочел телеграмму. А откуда твой отец знает про комиссии?

Так ведь он сам их распределял в Верховном Совете, зло пошутил я.

Вот ведь как бывает, почесал за ухом седой. Отец хороший, порядочный человек, а сын бандит! Ну что, Константин Иванович, как он себя ведет-то?

Да вроде нормально, вновь проснулся майор. От воровской жизни отошел, расконвоировали мы его, самодеятельность организовал.

Ну так, может, отдадим его на поруки отцу?

Можно и отдать, зевая, ответил майор.

Как азартный игрок, которому внезапно пошла масть, хватаясь за спасительную нить, я выплеснул словесный поток в лица членов комиссии. Забыв об упомянутой мной деятельности отца в Верховном Совете, я выпалил, что он тяжело больной пенсионер, что приехать за мной на Колыму он не в состоянии, что я буду обречен вечно ждать его здесь, что хочу учиться ведь начинается учебный год.

Ну что вам стоит? взмолился я, Освободите по чистой!

Мысли-то у него вроде неплохие, задумчиво произнес седой Учиться хочет. А как он себя ведет, Константин Иванович?

Как будто бы неплохо. От воровской жизни отошел, расконвоировали мы его, самодеятельность организовал.

Может, освободим его о чистой

Можно и освободить, согласился майор, протирая носовым платком красные от бессонницы глаза.

Освобождаем тебя, Сечкин. Снимаем все судимости. Давай езжай в свою Москву!

Еле перебирая вдруг ослабевшими и негнущимися ногами, я выбрался из кабинета.

Ну что? окружили меня очередные соискатели свободы.

Не знаю, кажется, освободили

Не может быть!!!

Из восьмидесяти претендентов освободили всего шесть человек. Дурные от счастья, мы получали справки об освобождении в спецчасти и без умолку делились своими планами на будущее. Я объявил, что завтра женюсь и останусь на полгода поработать на прииске, скоплю деньжат, а уж потом махну с женой к отцу в Москву. Жену устрою в институт, а сам буду работать и обязательно поступлю в вечернюю музыкальную школу по классу гитары. Мне объяснили, что я полный идиот, что столько лет мечтал о свободе, а теперь вздумал оставаться, что жизнь вольнонаемного на Колыме почти не отличается от жизни заключенного, что красивых баб в Москве хоть пруд пруди и я потом неоднократно пожалею, что притащил с собой колымчанку. Друг друга мы убедить не сумели и на этом разошлись.

Часть ребят побежала доставать из загашников спирт, часть принялась готовить стол. Не обмыть такое выдающееся событие было бы тяжким преступлением ведь мы уже вольные граждане, правда, до завтрашнего дня лишенные права выйти из зоны. Я представил себе безудержную радость своей подруги, когда завтра она узнает о происшедшем.

Генрих, я слышал, вам даже очень сильно повезло, зайдя в клуб, обратился ко мне Яков Моисеевич. Как такое могло случиться, представить себе невозможно. И с вашей нехорошей статьей! Что вы себе обо всем этом думаете?

Я думаю, что их перепугала телеграмма моего отца, ответил я. Он послал телеграмму председателю комиссии, чтобы тот немедленно меня освободил. Иначе грозил увольнением. Ну, председатель и сник. С одной стороны   статья не позволяет, с другой отец накажет. Но статья это простой текст, а отец живой, очень эмоциональный человек. Может не только уволить, но и по голове наколотить. Кого председатель должен бояться?

Вы знаете, Генрих, я завидую вам хорошей завистью. У вас еще хватает себе энергии так шутить! Я на вашем месте уже давно бы умер от инфаркта.

Я бы тоже умер, но охота сперва на свободе погулять. Поэтому пока воздержусь.

В дверь вошли пятеро счастливчиков. В руках у них были бутылки со спиртом и закуска. За ними пожаловали Мороз с Кротом.

Сека, отойдем в сторонку, позвал меня Крот.

Мы вышли из комнаты и удалились в темноту зрительного зала.

Подставляй руки, сказал Крот, доставая из кармана кисет. Возьми, на первое время сгодиться. Это от братвы.

Ты что, Крот, хочешь, чтобы я снова подраскрутился? А потом в петлю, как Иван?

Да ладно, Сека, ты же не фраер! Чего ты себя с Иваном равняешь? Не такое протаскивали!

Нет, не буду рисковать. Иван рассказывал, какая-то аппаратура на пароходе установлена.

Ну какая может быть аппаратура? Золото никакой магнит не берет. В крайнем случае проглотишь, поучал Крот. Аппендицит-то вырезали у тебя? поинтересовался он.

Еще в детстве.

Значит, не застрянет, констатировал Крот, высыпая себе в ладонь горсть крохотных самородков. Бери, не стесняйся!

Не обижайся, Крот! Не возьму. Пойдем лучше за стол. Там почти все уже готово.

Как хочешь, Сека, обиделся Крот, засовывая самородки обратно в кисет. Было бы предложено!

Тем временем спирт разлили по кружкам.

За свободу, мужики! поднял кружку Мороз.

Все чокнулись,  выпили и интенсивно заработали челюстями.

Счастливый ты, Сека! обратился ко мне Мороз. Но учти! Несмотря на то, что ты завязал, шансы вернуться сюда у тебя есть. Можешь запросто залететь за предыдущие ходки. Поэтому будь осторожен. Хочу выпить персонально за тебя. Чтобы ты больше никогда не оказался на киче!

Вакханалия продолжалась. То ли свалившееся на меня счастье было так неожиданно, то ли продолжительное отсутствие в моей крови алкоголя сыграло свою роль, но в результате я очень быстро полностью отключился.

Очнулся я в незнакомой камере. Вокруг двухъярусные нары. Тюрьма! Неужели все то, что произошло со мной и о чем я смутно вспоминал, было обычным сном? А может, в пьяном угаре натворил каких-то дел? Оглядевшись вокруг, я убедился, что действительно лежу на нарах, а вокруг меня незнакомая публика. Что же произошло? Присмотревшись попристальней, различил несколько знакомых физиономий. Ба! Да это же те, кого комиссия освободила вместе со мной. Значит, это действительно не сон! Но почему тогда мы в камере?

Но нет, я не совершил никакого преступления. Оказалось, что отважные собутыльники мое решение остаться на Колыме восприняли как временное помутнение рассудка. Под воздействием алкогольных паров, а также советов Крота и Мороза они решили оказать мне добрую услугу и избавить от привязавшейся колымчанки. Утром, оформив свои и мои документы, они погрузили меня мертвецки пьяного в грузовик и, подливая время от времени спирт прямо в рот (дабы я не пришел в себя и не стал сдуру сопротивляться), отвезли прямо в Магадан. Часть Магаданской пересыльной тюрьмы была выделена под общежитие для освобожденных по Указу о несовершеннолетних, которые прибывали со всей Колымы и вынуждены были ожидать очередной рейсовый пароход на материк. И я, оказывается, нахожусь здесь уже три дня!

Взбешенный, вскочил я с нар и побежал искать попутную машину на Усть-Омчуг. Далее предстояло добираться пешком. Мне было страшно себе представить, что подумала обо мне Женя, узнав про мое освобождение и внезапный отъезд. Проклиная все на свете, я метался по дороге возле пересыльной тюрьмы, отчаянно пытаясь остановить какую-нибудь машину. К воротам подъехал грузовик, и из кузова стали выпрыгивать вновь прибывшие освобожденные из других зон. Некоторых из них я знал, так как они тоже были бесконвойниками и привозили нам лес для столбов. Зажав в кулаке все свои наличные деньги, я бросился к водителю с твердым намерением любым способом уговорить его отвезти меня обратно. Водитель в это время возился с мотором, и мне пришлось ждать, пока он закончит ремонт. Тем временем прибывшие ребята окружили меня и наперебой стали рассказывать последние новости, происшедшие за время моего отсутствия. Все это мало меня интересовало, и я рассеянно слушал их, внимательно наблюдая за водителем грузовика и нетерпеливо переминаясь на месте.

Вдруг, как будто мощный разряд тока ударил меня в сердце:

А ты помнишь, в поселке была такая красивая девчонка, Женькой звали. Ну, дочка десятника! Позавчера повесилась!!!

Очнулся я на тех же нарах. Моей Женьки нет в живых. Зато рядом есть виновники ее смерти. И они должны заплатить за все. Раскрыв складной нож, я огляделся, разыскивая тех, кто сломал мою жизнь, загубив Женькину. Я был твердо уверен, что на этот раз заживо похороню себя в тюрьме, но ничто теперь не сможет меня остановить. Оглядевшись по сторонам, я убедился, что в камере остался один. Выскочив на улицу, увидел удалявшиеся в сторону бухты Нагаево грузовики с теми, с кем еще недавно пил этот проклятый спирт. На рейде стоял пароход. Вернувшись в камеру и в бессильной ярости раскромсав ножом в щепки нары, я сел на пол и просидел в таком положении неделю, не замечая вокруг себя ничего. До следующего рейса. На Колыме меня больше ничто не удерживало.

 

Пароход увозил меня на материк, а вокруг первозданная тайга по-прежнему падала на колени под визжание пил и удары топоров. Мощные бульдозеры вырывали пни и бороздили измученную землю. Вокруг высились громадные сопки, точно такие же, как те, по которым мы с Женей так любили бродить, и которые стали ее могилой.

 

КОНЕЦ

 

                                           ПОСЛЕСЛОВИЕ                    Писатель Виктор Доценко.

 

Генриха я знаю давно. Во всяком случае, достаточно, чтобы говорить о нем, как о своем друге. Когда нас познакомили, мне и в голову не могло прийти, что за плечами этого симпатичного интеллигентного человека такая трагическая судьба. В нем было столько жизнелюбия, оптимизма и юмора, что казалось, у него просто не могло быть никаких жизненных невзгод. А как удивительно он играет на гитаре! Чем больше мы с ним встречались, тем больше я влюблялся в него.

Генрих не относится к тем людям, которые любят о себе много говорить. Но даже то немногое, что он рассказывал о себе, просто шокировало. Лишь через несколько лет я вдруг с огромным удивлением узнаю, что песни, которые знакомы мне едва ли не с детства, написаны Генрихом. А с каким душевным волнением он их исполняет! Так и кажется, что ты перенесся в свое далекое прошлое. А года три назад он неожиданно приносит мне американский журнал, в котором напечатан его очерк крощение строптивого, или любовь в зоне дикий и трогательный эпизод его лагерной жизни. История эта настолько поразила меня, что я буквально начал давить на Генриха, заставляя его сесть за стол и написать книгу о своих лагерных перипетиях. Не скажу, что Генрих легко согласился с этой идеей. Тем не менее мне все-таки удалось его убедить. Возможно, не последнюю роль сыграл мой писательский авторитет, ведь мои книги нравились Генриху. Как бы там ни было, он серьезно принялся за работу и вскоре вручил мне рукопись страниц в двести со словами:

Все. Больше не знаю, о чем писать! Зря, наверное, я позволил себя уговорить. Какой из меня писатель?

Как мог я успокоил его, а сам себе пообещал: ни за что не говорить ему правду, если материал мне не понравится. Честно говоря, тогда я и сам не очень верил в то, что Генриху под силу написать книгу. Думал, что в крайнем случае поработать над ней придется мне. Однако опасения мои, к счастью, не оправдались: рукопись меня настолько  поразила, что под ее впечатлением я находился несколько дней. Прочитал ее еще раз, прошелся по ней карандашом, делая пометки-вопросы о том, о чем бы мне еще хотелось узнать из этой книги. Потом позвонил ему. Мы встретились. Я совершенно искренне похвалил рукопись, рассказал о своих замечаниях, после которых Генрих воскликнул, что теперь знает, о чем писать дальше, и, благодарный и окрыленный удалился.

Прошло несколько месяцев, и вот передо мной законченное произведение. Оно написано шально, с юмором, очень легко читается и не отпускает буквально с первых страниц.

Мне хотелось бы рассказать читателям о наиболее важных, на мой взгляд, событиях жизни Генриха, не вошедших в эту книгу..

Война изуродовала жизнь интеллигентной московской семьи, и восьмилетний Генрих стал беспризорником. Судьба потащила его по бесчисленным ухабам. Сначала из простого любопытства, потом от голода, а впоследствии увлекшись воровской романтикой и полной, как ему казалось, свободой, он совершал одну за другой роковые ошибки, цена которых оказалась очень дорогой. Однако, тюрьмы и лагеря, избиения и пытки, имитация расстрела, нечеловеческие условия быта не сломили, а, наоборот, закалили дух Генриха. Ему удавалось выживать там, где погибали другие. Казалось, смерть просто была не в силах с ним совладать. Тяжкие испытания не смогли ожесточить его ранимую, добрую и щедрую душу.

Немногим удается после стольких лет неволи подняться на ноги, и уж совсем единицы способны после пережитых моральных травм полностью реализовать свои возможности. В 1956 году, двадцатитрехлетним, трижды судимым парнем, чудом освободившись из заключения и приехав в Москву, Генрих устроился на автозавод имени Сталина. Был слесарем, сверловщиком, сборщиком, разнорабочим. Осуществляя свою давнюю мечту, начал учиться в вечерней музыкальной школе по классу гитары у замечательного педагога Людмилы Васильевны Акишиной. Семиструнную гитару пришлось заменить шестиструнной, возможности которой оказались неизмеримо шире. Неверные навыки самоучки, приобретенные в зоне, пришлось забыть и начать все сначала. После работы Генрих занимался на инструменте по восемь-десять часов в сутки до полного изнеможения, а потом, обложившись учебниками по теории музыки, постигал музыкальную науку. Спать приходилось по три-четыре часа. Досыпал свое он в метро по дороге на работу и в школу, ловил каждую свободную минуту.

Упорные занятия принесли свои результаты. Уже через несколько месяцев Генрих был приглашен в Московский драматический театр. Уволившись с завода, он целиком посвятил себя музыке. Теперь времени для занятий стало значительно больше. Спектаклей, в которых звучала гитара, в репертуаре театра было не очень много, а так как работа была сдельная (платили за разовые выступления), приходилось подрабатывать, участвуя в массовых сценах. Одновременно Генрих начал принимать участие в самодеятельных концертах, включая в свой репертуар совершенно неожиданные для гитаристов-любителей того времени произведения Баха, Паганини, Моцарта. Через год, во время  аттестации в Министерстве культуры, один из членов комиссии поинтересовался, как долго музыкант играет. Генрих ответил, что серьезно увлекся гитарой год назад. то вы нас дурачите! возмутился видный музыковед. ─ Мы что, не понимаем, что тут  не меньше десяти лет нужно!..

В Министерстве культуры Генриху выдали аттестат артиста первой категории. Началась бурная профессиональная концертная деятельность. Наряду с гастрольными поездками он озвучивал радиопередачи, выступал в телевизионных программах, делал аранжировки для гитары. Кроме того, при Доме Культуры имени Чкалова начал преподавать, впоследствии создав самодеятельный ансамбль из своих учеников-гитаристов. В 1959 году состоялся первый концерт этого коллектива. Со временем ансамбль стали приглашать на самые ответственные, всесоюзного масштаба, концерты. В 1961 году во Дворце спорта в Лужниках на заключительном концерте, посвященном Пятому Всемирному конгрессу профсоюзов, Генриха лично поздравил с творческими успехами Хрущев. В этом же году появилась изданная ленинградским издательством Музгиз книга под названием Гитара в России (очерк истории гитарного искусства), в которой Генриха отметили как гитариста с большими исполнительскими возможностями.

Педагогическая работа стала все больше увлекать Генриха. Вскоре он уже ведет класс гитары в Государственном училище циркового и эстрадного искусства, а также во Всероссийской творческой мастерской эстрадного искусства. С его участием  выпускается первая эстрадная программа этой мастерской В жизни раз бывает восемнадцать лет, которая с успехом проходит на сцене Театра эстрады.

Для бесконечных разъездов Генрих приобрел себе старенький Москвич. Правда, резина у Москвича была совершенно лысая. Вот тут-то Генриха и подстерегал новый зигзаг судьбы. Однажды к его машине подошли двое парней. С сочувствием взглянув на колеса, они поведали ему, что их машина попала в аварию и что купленный ими комплект новых покрышек теперь не пригодится, поэтому они предлагают ему приобрести их. В магазинах достать покрышки тогда было почти невозможно. И Генрих решился

Через полгода он был арестован прямо у входа в цирковое училище. Оказалось, что злополучная резина была похищена с завода. Парни, продавшие ее Генриху, были задержаны на очередной краже и назвали многих своих покупателей. Все они присутствовали на суде. Девять в качестве свидетелей, а один, Генрих, как обвиняемый. Его разыскали по описанию автомобиля.

Сечкин был ранее неоднократно судим, и поэтому не мог не догадываться о том, что покрышки краденые, констатировала судья Таганского народного суда. Своими действиями Сечкин спровоцировал обвиняемых на совершение последующих краж. Если бы никто не покупал у них покрышки, они бы их не воровали! А по действующему законодательству подстрекатель квалифицируется как соучастник преступления.

Генриху дали два года. Москвич был конфискован, ведь на нем Генрих привез покупку к себе домой.

Автомашина является орудием преступления, так как Сечкин использовал ее для перевозки похищенных покрышек, и подлежит конфискации в доход государства, заключила судья.

Снова решетки. Снова нары. И не так страшна была несвобода, как крушение всех надежд. Через год за хорошее поведение и организацию в зоне художественной самодеятельности Генрих был освобожден.

Снова началась борьба. За право проживания в Москве, за прописку, вообще за право жить. Преодолев административные преграды и поселившись в своей комнатушке в коммунальной квартире вместе со старенькой мачехой (отец уже умер), он вновь принялся восстанавливать свою жизнь. Генриха снова приняли на работу везде, где он трудился до суда. Вновь призвание заставило его перечеркнуть прошлое и с головой окунуться в горячо любимое дело.

Вступив в Творческое объединение московских гитаристов и понимая, что при любой теоретической базе советские гитаристы варятся в собственном соку, Генрих начал вести переговоры с Министерством культуры об организации гастролей в Советском Союзе лучших зарубежных музыкантов. Одновременно вел творческую переписку с выдающимися гитаристами Аргентины, Англии, Испании, Германии и других стран. В результате к нам стали приезжать с концертами такие маститые музыканты, как Мария Луиза Анидо, Джон Вильямс, Николас Альфонсо, Зигфрид Беренд и другие. Выступления каждого из них Генрих рецензировал в газете Советская культура, с каждым из музыкантов организовывал встречу для гитаристов Москвы.

Тем временем его любимое детище ансамбль гитаристов Дома культуры имени Чкалова получает звание лауреата Всесоюзного конкурса имени Андреева. В 1965 году ансамбль и его руководитель становятся лауреатами Международного фестиваля музыки народов Латинской Америки. В 1966 снова этот же конкурс. И снова диплом лауреата. В книге Гитара и гитаристы, выпущенной издательством Музыка, отмечается талант Генриха как энергичного  руководителя гитарного ансамбля.

В то время гитарист мог получить образование только в объеме музыкальной школы. Единственный в Москве класс гитары в Училище при консерватории был переполнен. Множество руководителей кружков гитарной самодеятельности не имели понятия о нотной грамоте и преподавали ученикам непосредственно с рук. Это очень беспокоило Генриха. Он проявил чудеса организаторских способностей, когда вместе с коллегами организовал при Московском городском доме народного творчества двухгодичные курсы повышения квалификации для педагогов-гитаристов московских клубов, пригласив в качестве преподавателей самых известных в стране теоретиков музыки.

Через некоторое время, не без участия Генриха, после многолетнего перерыва возобновляет работу класс гитары в Музыкальном училище имени Октябрьской революции. Расцветом гитары в СССР назван этот период в зарубежных музыкальных изданиях.

Творческое объединение московских гитаристов выбирает Генриха своим председателем. Из разных стран постоянно поступают приглашения на  гастроли. Но Министерство культуры не решается отпустить четырежды судимого человека. А тем временем бурная деятельность продолжается. Концерты его ансамбля в Кремлевском театре, в Кремлевском Дворце съездов. После концерта, посвященного XVI съезду ВЛКСМ, с творческими успехами его лично поздравляет Брежнев. Несколько лет титанического труда, наконец дают свои результаты.

В 1979 году Польское музыкальное издательство выпустило книгу Лексикон гитары. В ней наряду с биографиями таких звездных музыкантов, как  Паганини, Берлиоз, Вебер, Шуберт, Диабелли, Бокерини и других, есть и творческая биография Генриха. Этот справочник был переиздан во многих странах.

Не одна страница посвящена творчеству Генриха в объемном Биографическом музыкально-литературном словаре-справочнике русских и советских деятелей гитары.

Прошло двадцать лет. Постепенно наладилась семейная жизнь. Жена хлопотала по дому. Сыну исполнилось четырнадцать. Овчарке Альме пять. Семья уже жила в отдельной двухкомнатной квартире. Были Жигули, видеотехника. Была приобретена еще одна кооперативная квартира, которую заботливые родители готовили для сына. Шел 1982 год. Различные московские организации собирались отмечать пятидесятилетие Генриха и двадцатипятилетие его творческой деятельности. Телевидение готовило большую передачу, радио не отставало, газета Вечерняя Москва уже опубликовала сообщение о юбилее. Готовились музыкальные издательства и других стран

Одиннадцатого мая в семь часов утра раздался звонок в дверь.

Кто там?

Откройте! Милиция!

А в чем дело?

Ваша собака покусала человека. Откройте!

Генрих, уже умудренный жизненным опытом, сначала вышел на балкон, чтобы выяснить, на чем приехали незваные гости У подъезда стояли, ощетинившись антеннами, две черные Волги. В дверь стали звонить и колотить беспрерывно. Заверещал телефон. В глазок двери были видны толпившиеся люди в штатском и между ними участковый.

Свое пятидесятилетие Генрих справлял в трехместной камере Лефортовской тюрьмы КГБ.

Что же стряслось на этот раз? А ничего. Просто в конце семидесятых к Брежневу пожаловал высокий чин из КГБ и доложил примерно следующее: Уважаемый Леонид Ильич! Вам и нам доподлинно известно, что, развязав психологическую войну против нашей страны, империалистические круги Запада, и, прежде всего США, постоянно прибегают к идеологическим диверсиям. Они стремятся вызвать в социалистическом обществе идейный разброд, создать обстановку неустойчивости, утраты ясной перспективы, подорвать у трудящихся веру в социализм, коммунизм. Западные спецслужбы вовлекают в антисоветские акции самые разнородные антисоциалистические элементы. Мы глушим Голос Америки и Свободную Европу, чтобы наши люди не поддавались западной пропаганде. Но в настоящее время в стране появилась аппаратура, с помощью которой можно неконтролируемо просматривать ввозимые в СССР западные фильмы, в которых бытовые сцены резко противоречат нормам коммунистической нравственности. Больше того, с помощью этой аппаратуры в приграничных районах нашей страны можно записывать зарубежные передачи непосредственно из эфира, а потом неограниченно копировать их для друзей и знакомых. Эта вредная, ввозимая из-за рубежа аппаратура видеомагнитофон! Какие будут указания?

Искоренить! последовало лаконичное указание генсека. Вот так Генрих снова получил шесть лет с конфискацией имущества. Через пять его оправдали. Освободившись, он приехал в Москву. К этому времени в его квартире, пропив оставшиеся от конфискации вещи, удобно расположился новый муж его жены, вторую квартиру оприходовал для себя жилищный кооператив, девятнадцатилетний сын сидел в тюрьме, собака Альма умерла.

Друзья скинулись и одолжили пятидесятичетырехлетнему Генриху деньги на оплату съемной квартиры и на старенькие Жигули-копейку. Жизнь вновь надо было начинать сначала. С гитарой было покончено. На одном из этапов конвой неаккуратно обошелся с Генрихом, и три пальца правой руки перестали работать. Конфискованное имущество давно продали по ценам в десятки раз ниже номинальной стоимости. Возвращенная сумма оказалась мизерной. Но долги надо отдавать, и, купив патент на извоз, Генрих стал работать частным таксистом на своей копейке. Вкалывал, как и в молодости, день и ночь. Домой не тянуло там было пусто.

Через два года расплатился с долгами, а еще через год обзавелся собственной квартирой. В 1990 году устроился брокером на Российскую товарно-сырьевую биржу. А в 1991, будучи в Америке, попробовал себя в журналистике, дебютировав уже упоминавшимся мною очерком, вызвавшим много откликов у русскоязычного населения Америки и Канады. Дальнейший жизненный путь был определен. Генрих стал журналистом. В 1993 году выйдя на пенсию, он  сотрудничает с Юридической газетой, освещая в своих статьях политические и экономические проблемы. Изредка публикуется в Московском комсомольце, Аргументах и фактах, Огоньке. Является членом Союза журналистов России. Иногда снимается в художественных фильмах. Совместно со сценаристом Антоном Янковским и режиссером Василием Паниным написал сценарий для фильма по своему рассказу Любовь в зоне. Государственный комитет Российской Федерации по кинематографии присвоил сценарию звание Национального фильма. Правда, он остался невостребованным из-за сложностей с финансированием, а Генрих увлекся новой идеей. Эта книга его пробный шар.

 

P.S. За свою жизнь Генрих имел пять судимостей, в общей сложности получил пятьдесят четыре года срока. Отсидел из них около пятнадцати.

 

 

                                 АМЕРИКА С ЧЕРНОГО ХОДА                  Г.Сечкин

 

(ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ)

 

ШОКОВАЯ ТЕРАПИЯ

 

О, Америка! Великая, свободная, независимая страна. Земной рай! Голубая мечта миллионов людей! Уходящая в облака головокружительная высота небоскребов, изобилие переполненных супермаркетов, знаменитые Конгресс-центр и статуя Свободы! Счастливые лица американцев, развешивающих на своих домах национальные флаги!

Первый шок от незабываемого сервиса я получил в самолете, вылетевшем из Шереметьево по маршруту Москва - Нью-Йорк. Лететь нужно было более четырнадцати часов с двумя посадками в Шенноне и Гендлере. Ровно столько же надо было просидеть неподвижно, втиснув свое довольно объемистое тело в тесноватое кресло и упершись коленями в спинку переднего, изредка выворачиваясь для того, чтобы выпустить из своего ряда и впустить обратно пассажиров.

Сию мучительную процедуру можно было смягчить только одним способом - залить свой вакуум водкой и отключиться до полной посадки самолета в аэропорту Кеннеди.

- Будьте любезны! - обратился я к стюардессе, толкающей по проходу сервировочный столик с различными экзотическими напитками. - Можно вас попросить принести мне бутылочку водки?

- Одну минутку, - проворковала очаровательная стюардесса и исчезла на полчаса. Наконец, грациозно припарковав свою миниатюрную фигурку к моему месту, она с восхитительным изяществом поставила на раскладной столик крохотную бутылочку Смирновской, емкостью в пятьдесят (!) граммов.

- Вы не поняли меня, любимая! Мне не нужны сувениры. Я наберу их в Америке. Просто хочется сгладить некоторый дискомфорт длительности путешествия, и вместо бесконечных облаков под крыльями самолета, посмотреть замечательные сны по мотивам сказок моей бабушки. Даю вам слово, что алкоголь действует на меня исключительно как снотворное. Правда, дозу преподнесенного вами напитка, необходимо увеличить, как минимум, в десять раз.

- Одну минутку! - вновь проворковала красавица, несколько разнообразив словарный запас Эллочки-людоедки.

Через полчаса на моем столике появилась вторая бутылочка, по своим размерам ничем не отличавшаяся от первой. 

     - Взгляните на меня, родная! При росте 170 сантиметров я имею массу живого веса 120 килограмм. Вы представляете себе, сколько промилле мне нужно принять, чтобы пропитать необходимой дозой алкоголя каждый килограмм моего мяса? При таких темпах мне придется принимать сей продукт до самого Нью-Йорка, а кайф ловить во время возвращения в Москву. Возможно, вы опасаетесь, что излишняя доза заставит меня раскачивать самолет или выпрыгивать без парашюта? Смею вас заверить, что этого не произойдет.

- Одну минутку!- и через полчаса - у нас больше нет.

- А что у вас еще осталось?

- Коньяк, виски, ром

- Благодарю, незабвенная. Пейте сами на здоровье.

После мучительного перелета, зал аэропорта Кеннеди показался мне фешенебельным дворцом. Правда, вопреки рассказам об отсутствии в Америке очередей, длиннющая кавалькада пассажиров с черепашьей скоростью продвигалась к пункту паспортного контроля. Два громадных полицейских дотошно проверяли документы и, заглядывая в компьютер, сопоставляли данные. Наконец подошла моя очередь.

- Назовите адрес, куда едете, - грозно вопросил страж порядка на ломанном русском языке, перелистывая мой заграничный паспорт.

- К Мише, то есть к Майклу, - переступил я с ноги на ногу, чувствуя, как меня начала охватывать внезапная тревога. - А приглашение вместе с его адресом находится в моем чемодане, который я получу из багажа после прохождения паспортного контроля. Но вот моя записная книжка, в которой записан его телефон. Можно позвонить и он скажет свой адрес.

Громила-полицейский жестом подозвал чернокожую женщину, одетую в такую же форму, как и он, и, отчаянно жестикулируя, дал ей какие-то указания. Исходя из его жестов я понял, что он поручил молоденькой полицайке проводить меня до самолета, дабы предоставить мне возможность смотаться в Россию за адресом. Взяв под руку, дама повела меня по направлению к летному полю. В отчаянии я попытался угостить ее сосучими конфетами, которыми меня снабдила неразговорчивая стюардесса при посадке самолета. Взгляд, которым одарила меня полицейская дама, ожег как раскаленный утюг. Остальное впоследствии дополнили друзья, объяснив, что за дачу взятки полицейскому я элементарно мог загреметь в американскую тюрьму. Но я продолжал безрезультатные попытки убедить свою спутницу пропустить меня в вожделенную страну, держа перед ее черной физиономией раскрытую записную книжку, тыкая пальцем в Мишин телефон, и уговаривая ее дать возможность позвонить, чтобы узнать его адрес.

Внезапно, нацелившись своим носом в записную книжку, она остановилась, внимательно разглядывая записи. После графы с Мишиным телефоном были записаны нью-йоркские адреса других моих знакомых, которых тоже надлежало навестить, и многие адреса с поручением от московских родственников передать приветы и сувениры. Увидев их, полицайка моментально развернулась и потащила меня обратно. Возле стойки она показала полицейскому открытую страницу моей записной книжки, и он залез в компьютер.

Теперь труба -подумал я. - Сейчас он убедится, что эти адреса не соответствуют Мишиному адресу в приглашении, и я уже точно погорю за подлог.

Но случилось невероятное. Основательно изучив монитор компьютера, гориллообразный полицейский сделал разрешающий жест рукой и я очутился на территории Штатов.

О, Амэрыка!

 

 

НА ВКУС, НА ЦВЕТ

 

До 1975 года я ежегодно приезжал отдыхать в Сочи, где у меня было множество друзей. Среди них два брата, Миша и Юра. У них был свой дом на улице Роз. Миша у себя во дворе штамповал пуговицы под фирму, а потом до вечера продавал их на сочинском рынке. Ездил на стареньком Москвиче. Юра работал на станции обслуживания автомобилей и катался на Тойоте. В 1975 году оба со своими семьями эмигрировали в Америку.

Теперь Миша  живет в Бруклине (район Нью-Йорка). Он имеет маленький магазинчик по прокату видеокассет, списанный из полиции громадный раздолбанный Понтиак, работающую жену и двоих детей. Общий заработок семьи составляет примерно 3.000 долларов. За 950 долларов в месяц Миша снимает квартирку с видом на океан. Страховка автомашины (в Нью-Йорке она обязательна), аренда помещения под магазин, приобретение видеокассет, оплата служащей, адвокат, без которого в Америке не обойтись, а также коммунальные платежи (вода, газ, электричество, уборка мусора, телефон) обходится около 1300-1350 долларов. 200 долларов Миша ежемесячно откладывает на первый взнос для покупки собственного дома. Рассчитывает лет через десять набрать необходимую сумму. Если дом будет куплен с рассрочкой на пятнадцать лет, то за него придется выплачивать две цены, а если на тридцать, то три. Правда, этим уже предстоит заниматься его детям. 500 долларов семья тратит на питание и одежду.

Утром Миша обычно приезжает в свой магазин, отпирает все замки, поднимает жалюзи с витрин и запускает туда черную продавщицу. Далее он  развозит детей по детским учреждениям и едет по магазинам, где объявлен SALE (распродажа). После закупки продуктов убирается дома, готовит обед, занимается другими хозяйственными делами. Потом забирает детей, везет их на океан. После океана - домой. К вечеру снова приезжает в свой магазин. Снимает тощую кассу. Выпускает черную продавщицу. Опускает жалюзи. Вешает замки. Отработав двенадцать часов, поздно вечером приходит усталая жена. И так изо дня в день.

Юра живет получше. У него собственный дом в пригороде Нью-Йорка (мечта каждого американца), антикварная мебель и маленькое кафе в Манхеттене. Жена работает в парикмахерской. Дочь учится в колледже. В кафе ему приходится самому закупать продукты, готовить пищу, мыть посуду. Обслуживают посетителей две официантки, которые работают только за чаевые и еду. Юрина семья имеет три машины. На двух крохотных Тойотах они разъезжаются по работам, а внушительный Кадиллак используется для воскресных поездок за город. Накоплений никаких нет, а поэтому, когда Юра из кухни выглядывает в зал своего кафе, и убеждается, что нет ни одного посетителя, у него начинается нервный тик. Ведь, если расход превысит доход, то случится самая настоящая катастрофа. Дом, за который надо выплачивать ссуду еще около десяти лет, продадут с молотка по остаточной стоимости. Семью вместе с мебелью вышвырнут на улицу, а дочку из колледжа. Ну, и все остальные прелести. Поэтому после работы он почти каждый день едет лечиться к психотерапевту, которому за визит платит по 70 долларов.

Такие вот разные братья подкатили к аэропорту. Миша на своем Понтиаке, где в качестве оставшегося от полиции сувенира, с потолка свисали наручники, а задние двери  невозможно было открыть без вмешательства водителя. Юра в честь торжественного случая подъехал на Кадиллаке.

- Генрих, дорогой, с приездом! - кинулись навстречу мне братья.

После продолжительных объятий и рукопожатий, Юра без особого труда отбил меня у Миши, пообещав, что возвратит только после посещения мной ресторана. В машине Юра объявил, что предварительно покажет мне место, где превосходно готовят устриц. Я попытался было отказаться, так как одно упоминание о столь дефицитном продукте вызывало у меня рвотный инстинкт. Но по дороге Юра принялся рассказывать о том, как в прошлом году посетившие его родственники из России отказались есть устриц.

- Понимаешь? - возмущался он. - Эти сельские дебилы попросили заказать картошку с селедкой!

После его рассказа я замолчал и безропотно подчинился судьбе. В небольшой, но довольно уютной забегаловке Юру знали все. Хозяин принес из кухни ведро с какими-то особенными устрицами. Широким ножом ловко расщепляя ракушки, он отбрасывал пустые половинки в сторону, а другие с гнусным содержимым, раскладывал на тарелки.

- Ты какой соус любишь? - поинтересовался Юра, поставив меня своим вопросом в затруднительное положение.

- Наверное, томатный, - нерешительно промямлил я.

- Хорошо, - все поняв ответил он. - Я возьму десяток разных. Сам потом выберешь. А пиво какое будешь?

- Жигулевское...

Ненависть к пиву жила во мне с тех пор, как отец дал попробовать мне его в трехлетнем возрасте.

- Здесь такого нет. Ну да ладно, я сам выберу.

Наконец все приготовления были закончены и я, потягивая ненавистный напиток, сосредоточенно наблюдал за тем, как Юра примется за поглощение мерзких, живых, холодных, скользких тварей. Юра деревянной лопаточкой аккуратно оторвал содержимое ракушки и с удовольствием опрокинул его себе в рот. Я принялся за аналогичную работу, но, видимо, от волнения, не полностью отодрал устрицу от ракушки. Пискнув и проскользнув в мое горло ниже кадыка, она зависла на каких-то не оторванных от ракушки жилах и застряла намертво. Ракушка же, притянутая устрицей прижалась к моим губам. Попытки принудительно проглотить либо выплюнуть скользкий комок ни к чему не привели. Юра был настолько увлечен своим занятием, что даже не заметил, как я задыхаясь, судорожными движениями челюстей пытаюсь перепилить жилу застрявшей твари. Наконец мне это удалось: мерзость проскользнула внутрь. Переведя дух и превозмогая отвращение, я проглотил следующую порцию более удачно. После этого объявил, что полностью насытился. Юра с удовольствием переложил оставшееся содержимое моей тарелки в свою и продолжил трапезу.

- Теперь едем в ресторан, - сообщил Юра, допивая последний глоток пива из моей кружки. - Сейчас я тебя накормлю такой пищей, которую ты никогда в жизни не пробовал, - радовался он.

От этих слов меня лихо передернуло, но я не мог омрачить радость товарища и послушно поплелся за ним к машине.

Ресторан оказался классным. Среди громадного изобилия еды, которую заказал Юра, я сумел выбрать для себя безопасные блюда. Мы выпили водки. С аппетитом закусили.

- А теперь сюрприз! - победоносно воскликнул Юра, когда официант поставил на стол дымящуюся сковороду. На ней располагались корзиночки из жареного теста наполненные какими-то кусочками в соусе.

- Только не спрашивай что это! Сначала ешь.

Легко сказать! Но на вкус оказалось неплохо: чем-то напоминало грибной жульен. Я упросил Юру не сообщать мне рецепт данного блюда.

Наконец наши животы были набиты до отказа. Юра рассчитался с официантом, и мы поднялись, оставив на столе более половины заказанных блюд. Сидящие напротив американцы, раскрыв рты, коровьими глазами, чуть не плача, смотрели на происходящее. Оказалось, что заказывать больше, чем съешь, у них считается чуть ли не позором. Более того, если американец не доел котлету, официант, по его просьбе, приносит пластмассовую емкость, чтобы тот захватил остатки пищи домой. И поэтому публика, сидящая напротив, почти прослезилась от жалости к нам. К таким несчастным, слабоумным, недоделанным.

О, Амэрыка!

 

 

ГРИМАСЫ ЦИВИЛИЗАЦИИ

 

После бурной встречи Юра заявил, что у него еще сегодня много работы, а посему вызвал по телефону Мишу, и тот повез меня на квартиру, которую специально для этого снял. Когда я удивился, как ему удалось найти жилье за 15 долларов в сутки, да еще с питанием, он объяснил мне, что квартира - это только название. На самом же деле, это угол с диваном, на котором можно сидеть днем и лежать ночью. Там же проживает баба Люся, которая сдает данный угол, дабы иметь возможность самой заплатить за эту квартиру, которую она, в свою очередь, снимает у итальянца. Баба Люся родом из Киева. В Америке живет десять лет и мечтает иметь поблизости русскоговорящего, поскольку английский не понимает совсем. Я также не обременен знанием этого языка, и такое соседство меня вполне устраивало. Малогабаритная, состоящая из двух смежных комнат квартира бабы Люси у американцев называется квартирой с одной спальней (гостиная не в счет), в отличие от квартир с двумя, тремя и четырьмя спальнями.

Самая дешевая квартира в Нью-Йорке (400-450 долларов в месяц) вообще без спальни, кстати, и без кухни. Называется студия. У нас я таких не видывал, так как даже в коммуналках кухни имеются. Вход в комнату осуществляется прямо из подъезда. Санузел такого размера, что прежде чем входить, необходимо вначале решить, каким именно видом деятельности будешь там заниматься. В зависимости от этого нужно осуществлять вход либо задом, либо передом. Внутри уже не развернешься.

В комнате, у противоположной от окна стены, размещены газовая или электрическая плита, холодильник и раковина. При желании клиент может прикрыть эту часть комнаты занавеской. Вся эта роскошь находится не в какой-либо деревянной избушке, а в добротном высотном доме.

 Вылетая из Москвы и имея при себе три тысячи баксов я чувствовал себя Рокфеллером. Но, прибыв в Америку и оценив ситуацию, понял, что я нищий. Проезд в один конец на любом виде транспорта стоил один доллар двадцать пять центов. Пачка сигарет - два с половиной доллара. Самое дорогое - жилье. Самое дешевое - продукты.

Цель моей поездки в Америку была туристической. Правда, было и несколько дел. Но не исключалась возможность, в случае благоприятной ситуации, остаться там на продолжительное время и даже вызвать семью. Поэтому я был благодарен Мише за столь экономичный поход к моему проживанию.

Расположившись у бабы Люси и терпеливо выслушав ее многочасовые жалобы на тяжелую жизнь, я пришел к следующему выводу. Друзей у нее нет. Американцы (в том числе и выходцы из Союза) дюже не любят людей, желающих поделиться с собеседником своими неприятностями. У нас своих невзгод хватает, зачем слушать еще и про чужие, говорят они, и перестают общаться с жалобщиком. Даже дети и внуки бабы Люси, выехавшие из Союза вместе с ней, живут отдельно и не общаются со своей матерью и бабкой. Баба Люся сидит на вэлфере (социальном пособии). Это популярнейшее выражение среди наших соотечественников вызывает сильное раздражение коренных американцев, значительная часть заработка которых уходит на пропитание приезжих дармоедов. Наши ловкачи, даже работая, умудряются получать пособие. Вэлфер многофункционален. Баба Люся получает пособие по восьмой программе (для пенсионеров). Это половина доплаты за дешевую квартиру, один раз в год новые туфли, халат, и всякие другие вещи. Значительная часть пенсии выплачивается не долларами, а фудстемпами - отрывными талонами, эквивалентными долларам. Но на них можно купить только продукты. На черном рынке фудстемп намного дешевле доллара, являясь прекрасным материалом для махинаций. Самое главное в восьмой программе - это бесплатное медицинское обслуживание один раз в десять дней. Сию пикантнейшую ситуацию мне хотелось бы описать поподробнее.

У бабы Люси разболелся зуб. Щека превратилась в надутый шар. Мыча от боли, она звонит в медикейшен (поликлинику) и скороговоркой (бегут центики) пытается объяснить суть. В кампании, обслуживающей дом, повременная оплата телефонных переговоров, а в регистратуре бабу Люсю не понимают. Идут разыскивать русскоговорящую. Наконец вопрос улажен. Через полчаса к дому подъезжает роскошный лимузин с водителем и медсестрой. Бабу Люсю торжественно выводят из квартиры, сажают в лимузин, который с шиком разворачивается и исчезает за поворотом. Через три часа лимузин появляется вновь. Водитель с медсестрой заводят больную в дом, бережно сажают в кресло и чинно удаляются.

- Ну и как дела? - интересуюсь я.

- Доктор сказал, что у меня пульпит, - с трудом выговаривает баба Люся.

- Подлечил, доктор-то?

- Нет. Только диагноз поставил. Лечить начнет через десять дней.

- Что ж вы там делали три часа?

- В очереди стояла.

Десять дней баба Люся кричала от неимоверной боли. На одиннадцатый под окнами снова появился лимузин. Вся история повторилась в точности, (и по событиям, и по времени). На этот раз доктор просверлил дырочку и положил ваточку с лекарством. Следующий визит через десять дней. Два месяца бабу Люсю возили к врачу лечить один зуб. В конце концов доктор сказал, что болезнь уже сильно запущена и надо резать десну. Мучения продолжились. Поскольку муниципалитет оплачивает врачу лечение бабы Люси только один раз в десять дней, у того нет никакого стимула принимать ее чаще. Зато есть стимул, как можно дольше протянуть лечение.

О, Амэрыка!

 

 

ЭКОНОМИКА ДОЛЖНА БЫТЬ ЭКОНОМНОЙ

 

В мои планы входила встреча с давним другом Сеней из Львова. Много лет тому назад мы ежегодно встречались в Сочи и проводили вместе все лето. На моей машине мы катались по Крыму, Кавказу, путешествовали по Карпатам, Прибалтике. Ездили даже на Урал. Сеня был очень хорошим сапожником. По пути в Сочи обычно он захватывал с собой внушительную партию изготовленной им женской обуви. На местном вещевом рынке он за несколько дней реализовывал ее. Получалась довольно приличная сумма. К ней прибавлялась моя наличность. И мы путешествовали до тех пор, пока не кончались все деньги. Сеня неоднократно предлагал мне уехать в Америку. Но меня в то время почему-то за бугор не тянуло. В конце концов его мечта сбылась. В 1971 году с женой и малолетним сыном он укатил в Штаты на постоянное жительство.

Первые пять лет Сеня влачил жалкое существование. Он не гнушался никакой работы. За копеечную зарплату разносил рекламные листовки, мыл посуду в забегаловке, разгружал продукты в супермаркетах, работал посыльным. Наконец, накопив немного денег, арендовал крохотное помещение и открыл мастерскую по ремонту обуви. Слух о великолепном мастере быстро распространился по Бруклину. Миф о том, что американцы не ремонтируют обувь, а выбрасывают ее, оказался несостоятельным. Сеню, который к этому времени стал Саймоном, буквально завалили работой.

Еще через десять лет Сеня приобрел в рассрочку большой двухэтажный дом с солидным участком и громадным бассейном в экзотическом поселке Шерри Хилл (штат Нью Джерси). В этом же поселке при супермаркете он открыл большую сапожную мастерскую, в которую посадил трех обученных им мастеров. В скором времени процесс пошел без его участия: он только привозил материалы и забирал деньги. Жена работала в Нью-Йорке, где и жила, приезжая домой только по выходным. Сын поступил в медицинский колледж.

- Генрих, дорогой! Ты знаешь, как я узнал, что ты в Америке? - тиская меня в объятиях, орал Сеня. - Я же выписываю журнал Калейдоскоп! Ну этот, русскоязычный, издаваемый в Нью-Йорке. Беру очередной номер - там твоя повесть! Беру следующий - тоже! Звоню в редакцию - мне дают твой адрес. И что это за мусорная яма, в которой ты живешь?

Баба Люся жалостливо сморщила нос.

- Сейчас же собирай вещи. Будешь жить у меня, сколько захочешь!

- Не могу, Сеня. У меня в Нью-Йорке много дел. От тебя ездить далеко.

- Да я дам тебе машину!

- Не выйдет. Мои права здесь недействительны. А чтобы получить американские, сам знаешь, сколько кругов ада нужно пройти.

- Я без тебя домой не уеду. Поедем, погостишь хоть сколько-нибудь!

- Ну, немного погостить можно. Дела не убегут, - согласился я.

Шерри Хилл ухоженный, утопающий в зелени поселок. В основном двухэтажные дома. По деревьям скачут белочки. Заметил в густой листве даже обезьянку. Возле каждого дома цветник. Население сплошь белое. Если появляется черный, то моментально к нему подъезжает полицейский, интересуется, к кому тот приехал, и вежливо рекомендует удалиться, дабы не портить пейзаж.

Количество комнат в Сенином доме мне сосчитать так и не удалось. Правда, нормальных всего семь. Но, кроме этого бесчисленное количество мелких помещений: комната для стирки белья, комната для сушки белья, комната для кормления собаки, комната для установки кондиционирования воздуха, четыре санузла, бар и множество других, назначение которых я не выяснил. Парадное крыльцо увито различными декоративными растениями. Цветов море. Гараж на три машины. Заднее крыльцо выходит на громадный садовый участок, где расположен облицованный кафелем бассейн длиной двадцать метров, шириной десять и глубиной около трех.

- Ну что у тебя за одежда? - оглядев меня с головы до ног и скривившись, хмыкнул Сеня. - Завтра поедем в Атлантик Сити. Покажу тебе знаменитое казино Трампа, а ты одет как бомж.

- Да ты что? Нормальная одежда, - удивился я, поправляя ковбойку.

- В такой одежде только по Брайтону ходить. Сейчас же поехали в магазин, купим тебе приличный костюм.

Почти насильно затолкав меня в свой Мерседес, Сеня рванул к центру поселка. Кроме костюма он купил для меня сорочку, галстук, плавки и даже халат, чтобы я ходил в нем по дому. Коллекционные туфли позаимствовал из своей мастерской, так как в продаже таких вообще не бывает.

Целую неделю Сеня катал меня по Штатам, с гордостью демонстрируя самые грандиозные зрелища Особенно меня поразило казино Трампа. Такой роскоши и красоты мне видеть еще никогда не доводилось, золотые пальмы в натуральную величину, интерьер, имитирующий фасад здания, игроки (новые русские), бросающие на стол десятитысячные долларовые пачки. От необычайного обилия громаднейших хрустальных люстр искрит в глазах.

Разменяв доллары, Сеня насыпал мне полные карманы двадцатипятицентовых монет и ушел играть за карточные столики, дав указание, чтобы я проиграл все до последнего цента в зале игральных автоматов. Я с воодушевлением принялся за эту увлекательную процедуру.

 Однорукие бандиты грабили по-черному. Но через несколько часов я понял, что шанс выиграть имеется только в тех автоматах, в которых предыдущий клиент проиграл значительную сумму. Когда я начал придерживаться этого правила, из недр стали иногда выплескиваться жидкие ручейки монет. К часу ночи я полностью выполнил Сенино указание: карманы были абсолютно пусты, и из игрока я окончательно превратился в болельщика. Осмотревшись, понял, что в этом плане не одинок. Выигравших значительные суммы не наблюдалось, зато в четвертом часу утра, то здесь, то там начали раздаваться истошные крики. Вся публика бросалась на голос и с восторгом наблюдала, как из жерла автомата сыпался бесконечный поток монет, а ошалевший и дико орущий игрок подставлял один за другим картонные ящики под низвергающийся водопад. Не берусь утверждать, но происходящее весьма смахивало на рекламную акцию для поддержания духа уморившейся под утро публики, которая, значительно поредев, начинала покидать сие роскошное заведение. А сами счастливчики очень походили на инкассаторов, снимающих кассу.

Через неделю Сеня спохватился, что его сапожники сидят без необходимых материалов, и объявил, что должен несколько дней помотаться, чтобы обеспечить их всем необходимым. Мне предстояло одному целыми днями сидеть дома, так как, не зная языка, я не нашел бы дорогу домой, вздумав осуществить намерение куда-либо выйти. Здесь не Брайтон Бич, где со всех сторон звучат родные матюги и все вывески дублируются на русском.

Мучаясь от безделья, я вспомнил, как Сеня упоминал о том, что настала пора приводить в порядок бассейн. Солнце уже палило нещадно. Заглянув под брезентовую накидку, укрывающую бассейн, я увидел отвратительную, зловонную, зеленую тягучую пародию на воду. Решив внести посильную лепту в хозяйственные заботы, я разыскал помещение в котором находились несколько огромных вентилей от труб идущих из бассейна. Методом тыка мне удалось установить вентиль, имеющий отношение к сливу воды. Отвернув его до отказа, я услышал, как по трубам забулькала вода.

Вечером появился Сеня. К этому времени уровень воды в бассейне понизился примерно на четверть.

- Что ты делаешь? - побледнев, воскликнул Сеня.

- Сливаю грязную воду из бассейна! - гордо ответил я.

- Ты с ума сошел! - стремглав бросился к вентилям Сеня.

- Но ты же сам сказал, что надо приводить бассейн в порядок.

- Извини, я забыл, что ты из совка - завернув до отказа вентиль и снизив до минимума децибелы своего голоса, сказал Сеня. - Ведь ты не знаешь, сколько стоит вода в Америке!

- Нет, - откровенно признался я, - но что же делать в таком случае?

- Завтра покажу, - совсем расстроился Сеня.

На другой день, предварительно зачерпнув в баночку тухлую воду, мы отправились в специализированный магазин Все для бассейна. Продавец вылил содержимое баночки в устройство, подсоединенное к компьютеру, и, водя носом по вылезшей распечатке, стал шарить по полкам, набирая в объемистый пакет бутылочки, пакетики, коробочки с различными химикатами. Другой пакет он загрузил фильтрами разных конфигураций. Напоследок продавец вручил нам в подарок сачок (каким ловят бабочек) с пятиметровой выдвижной ручкой.

Приехав домой Сеня открыл находившийся во дворе люк, отвернул какую-то крышку, вылил и высыпал туда все приобретенное в магазине, вставил фильтры, запустил электромотор и завернул крышку. После этого он достал из кладовки похожий на робота подводный пылесос, погрузил его в бассейн, включил дистанционным пультом и пылесос стал ползать по дну, взбираться на стены, становиться на дыбы, вычищая до блеска кафель.

- Когда тебе нечего будет делать, садись на бордюр и вылавливай сачком листья и комаров, - распорядился Сеня.

А через три дня, зачерпнув из бассейна воду стаканом, он протянул его мне и коротко изрек:

- Пей!

- Сеня, я уже так надоел тебе, что ты решил меня отравить?

Тогда Сеня, медленно смакуя, выпил стакан до дна и вновь зачерпнул воду. Я нерешительно попробовал жидкость. Ну конечно, на московскую водопроводную воду по вкусу она совершенно не походила. Такую воду я пробовал только из минеральных источников на Кавказе.

- Ты все понял?

- Да, - опустив голову ответил я.

Но на этом мое воспитание в американском духе не закончилось. На следующий день Сене необходимо было осуществить деловую встречу в Манхеттене и, чтобы я не скучал, он захватил меня с собой. Манхеттен самый фешенебельный район Нью-Йорка, американцы говорят Манхаттан. Они вообще акают как москвичи. Он имеет форму огурца и поперек его можно пройти пешком за пятнадцать-двадцать минут. Именно его нам показывают по телевидению, когда хотят подчеркнуть величие Америки.

Семья, состоящая из семи человек, начиная от бабки и кончая внуками, проживала в квартире с четырьмя спальнями. Пока Сеня согласовывал производственные вопросы с главой семейства, я решил посетить туалет. В коридоре было темно и я зажег свет. Тут же выскочила жена хозяина и на ломанном русском языке проинструктировала меня. Оказывается, в трехметровом коридоре имеются два выключателя: один при выходе из комнаты, другой при входе в туалет. Необходимо было включить первый выключатель, пройти три метра, включить свет в туалете, затем выключить свет в коридоре вторым выключателем. Поле необходимой процедуры проделать те же действия в обратном порядке.

- Да я на одну секунду!

- Все равно, - заупрямилась дама. - И пожалуйста, не сливайте воду в туалете!

- Что за чушь? поинтересовался я у Сени, когда мы вышли из загадочной квартиры. Зачем такие строгости с выключателями? Они что, больны?

Нормальные люди. Просто экономят электричество.

- Так ведь у них целый день работает кондиционер! Лампочка ничтожна по сравнению с ним, возмутился я.

- Есть такое понятие рентабельность, - поучал меня Сеня. - Кондиционер необходим, а лампочку можно выключить. Экономия налицо.

- А что у них с туалетом?

- Ничего. Воду экономят. В туалет они ходят вразброд только по малой нужде. Воду за собой не сливают. По более крупным делам у них принято посещать туалет утром. Причем друг за дружкой. Воду сливает последний.

Экономия?

Да.

- Последний ходит с противогазом? А если Эверест, созданный его предшественниками, превысит посадочное место, что он предпринимает?

- Видишь ли, это не единичный случай, а мировоззрение нации. Вот у вас в совке устроят иллюминацию во всех комнатах и ложатся спать. Или кран на кухне открутят и варежку разевают. Почему? Потому, что даром. У вас же копейки за все это платят. А в действительности, стоит это очень дорого. Откуда государство берет деньги? С неба? От вас же и берет. Поэтому и зарплаты маленькие. И живете плохо. Американцы это прекрасно понимают. Ты сам видел, как твои земляки в казино бросали пачки долларов. И друзья ими восхищались. А американцы таких считают идиотами. Здесь восхищаются теми, кто умеет экономично жить. Достал человек макароны на 30 центов дешевле, чем остальные, и сразу заслужил уважение. Здесь совершенно другой менталитет. В совке ахают: Ах, американцы зарабатывают от тысячи долларов, но не знают, что девятьсот приходится платить за квартиру. На одну зарплату семья не проживет. Должны работать, как минимум, двое. А у вас квартиры бесплатные. Зарплату можно пропить. Так, что не глумись над этой семьей. У них четверо малышей и приходится думать об их будущем: копить на дом, обстановку, образование.

После этой лекции желание остаться в Америке у меня моментально испарилось.

О, Амэрыка!

 

 

АВТО ДЛЯ ДАТО

 

В скором времени мне пришлось вернуться к бабе Люсе, так как кроме туристических интересов в Нью-Йорке у меня были еще и деловые. После встречи с Сеней во мне укрепилось мнение, что хорошие специалисты из наших эмигрантов в Америке все же не бедствуют. Но следующая встреча вновь изменила мой взгляд на противоположный.

Много лет тому назад я гостил в Ереване у своего армянского приятеля. Однажды ночью мы возвращались к нему домой. Его новенький Форд весело бежал по дороге.

- Вот гад, что делает! - внезапно завопил мой приятель.

В следующее мгновение раздался металлический грохот и я вылетел через лобовое стекло на дорогу. Когда пришел в себя, то увидел хлопотавшего надо мной приятеля.  Нам очень повезло. Отделались небольшими ушибами и царапинами. Зато Форд был изувечен до неузнаваемости. Оказалось, что встречная машина ослепила моего приятеля дальним светом, и он потеряв управление, выскочил на обочину. Именно в этом месте стоял припаркованный каток для укладки асфальта, который и преградил нам путь. Немного оправившись, мы осмотрели машину: капот был завернут на крышу, правая передняя дверь валялась на земле. Об остальном даже говорить не хочется.

К великому удивлению, машина завелась. С большим трудом нам удалось высвободить передние колеса, обмотанные крыльями, и отломить капот. Оставив изуродованные капот и дверь на обочине, мы уехали в Ереван.

На другой день поехали на станцию обслуживания автомобилей, где жестянщиком работал его друг Дато Хуцатишвили. Дато осмотрел машину и сказал, чтобы мы приехали получать ее через три дня.

Через три дня в назначенное время я, открыв от удивления рот, смотрел на новенький, сверкающий Форд, как будто только что сошедший с конвейера. Рядом, вытирая руки ветошью стоял улыбающийся Дато.

- Слушай, Дато, это непостижимо. Я автомобилист с большим стажем, но такого не видел никогда. Мне понятно, что можно выправить почти что любую деталь. Но как тебе удалось заново изготовить такую роскошную дверь? Ведь внутри ее были и замки, и пружины, и стеклоподъемник, и, наконец, стекло! Как же ты ухитрился все это сделать вручную?

- Дверь я вам, ребята, сделал очень плохую. У Форда дерьмовые двери, и мне пришлось правую дверь подгонять под левую, чтобы они были одинаковыми. Вот если бы вы разбили обе двери, то тогда я сделал бы вам такие, что сам Форд позавидовал бы!

Я подружился с этим классным, жизнерадостным мужиком. Наблюдать за его работой было высшим наслаждением. После его ремонта ни одна экспертиза не могла бы определить, что автомобиль побывал в аварии. Таких мастеров я не видел никогда. Ни до знакомства с ним, ни после. В последствии Дато несколько раз приезжал ко мне в Москву, а я к нему в Ереван. В 1989 году Дато уехал в Штаты и поселился в Бронксе (район Нью-Йорка).

Приехав в Бронкс, я нашел станцию обслуживания автомобилей, где рассчитывал увидеть преуспевающего, окруженного всеобщим уважением мастера - золотые руки, осаждаемого клиентами, почитаемого талантливыми учениками. Навстречу мне шел человек, в котором я не сразу узнал жизнерадостного весельчака Дато. Сгорбленный, со сморщенным лицом, с потухшим взглядом, он тащил огромную картонную коробку с мусором. Подойдя ко мне Дато поставил коробку на землю, обнял меня и глаза его наполнились слезами. Из его рассказа я узнал, что, продав свой дом в Ереване и приехав в Нью-Йорк с женой и двухлетним сыном, он в течение двух лет не мог получить вид на жительство. Перебиваясь все это время случайными мизерными заработками, свои сбережения Дато потратил на адвокатов и жилье.

Оказалось, что ювелирная работа Дато в Америке никому не нужна. Обслуживание здесь происходит совершенно иными методами. Если в Союзе жестянщик для восстановления крыла применяет сложнейший рихтовочный инструмент и весь опыт своей работы, скрупулезно доводя до совершенства, выстукивает каждый сантиметр погнутого металла, то в американском автосервисе просто сверлят в крыле отверстие, вставляют в него болт и накрутив с обратной стороны гайку, за болт вытягивают неровность в подходящее положение. То, что после этого в крыле осталась дыра, никого не волнует.

Высушивать машину после покраски тоже никому в голову не приходит. Используется краска, высыхающая сама по себе. На то, что поверхность отремонтированной детали после покраски оказалась не блестящей, а матовой, вообще никто не обращает внимания.

Если вам нужно заменить дефектную деталь в коробке передач, сцеплении или заднем мосту, никто этим заниматься не будет. Вам предложат поменять агрегат целиком.

Даже колесо вашего автомобиля не заменят, если специальное приспособление для отворачивания болтов оказалось неисправным (что бывает довольно часто). На все доводы, что у вас имеется баллонный ключ, которым отвернуть болты можно быстрее, чем их приспособлением, американцы разводят руками и вежливо советуют обратиться в другой автосервис.

Вот по какой причине необычайный талант Дато оказался невостребованным. Но другого пути у него больше не существует. Денег на обратную дорогу нет и не предвидится ни в ближайшем, ни в отдаленном будущем. В Ереване больше нет жилья. И вынужден теперь несчастный Дато влачить жалкое существование мусорщика до конца дней своих. То же самое ждет и его ребенка, которому он никогда не сможет дать образование.

О, Амэрыка!

 
 
БЕДА НЕ ПРИХОДИТ ОДНА

 

Если у эмигранта из Союза нет ни специальности, ни предпринимательской жилки, то в большинстве случаев исход его пребывания в Америке весьма печален.

Как-то мне позвонила Наташа, жена одного моего приятеля, с которым мы раньше часто общались в Москве. Она рассказала мне следующую историю. Год назад к ней в Бруклин приехала подруга из Харькова. Оля, так звали подругу, окончила филологический факультет и великолепно владела английским языком. С самого юного возраста она, насмотревшись американских фильмов, мечтала уехать в эту заманчивую страну, и жить припеваючи среди изобилия, богатства и полной свободы. В дальнейшем предполагалось выйти замуж за молодого, красивого, доброго миллионера.

Оля была необычайно привлекательной девушкой, с наивными, широко раскрытыми глазами, милой и доброжелательной улыбкой, точеной фигуркой. Несмотря на отчаянные уговоры и слезы родителей, Оля долго и целеустремленно добивалась получения визы. Несчастным родителям ничего не оставалось делать, как поменять все свои сбережения на доллары и вручить довольно крупную сумму единственной, любимой дочери. Сбылась наконец ее голубая мечта. Она едет в сказочную страну всеобщего счастья и благоденствия.

Неприятности начались в аэропорту непосредственно перед вылетом. Во время таможенного досмотра у Оли обнаружили припрятанные доллары. Правда, уголовное дело за контрабанду возбуждать не стали, но деньги отобрали в доход государства, оставив ей только разрешенные к вывозу пятьсот долларов.

Прилетев в Нью-Йорк, Оля убедилась, что даже первое время пожить у своей подруги не сможет, семья подруги ютилась в крохотной квартирке. Необходимо было с первого дня искать работу с проживанием. А найти такую (именно с проживанием) очень нелегко: сотни девушек бросаются на одно освободившееся место гувернантки, няни, кухарки или уборщицы.  Но это только названия разные, а исполнять приходится все, что прикажут наниматели. Как правило,  все вышеперечисленные функции. Никакого ограничения рабочего времени не существует. Могут поднять и ночью. Никаких выходных. Зарплатой в основном, считается кормежка за счет хозяев и право на жилье.

Русская семья, куда Оле посчастливилось устроиться, состояла из четырех человек: вечно взбудораженные семейными раздорами муж и жена, двенадцатилетний неуправляемый сорванец и полностью выживший из ума девяностолетний старик. Больше всего хлопот доставлял именно он. Оле чрезвычайно трудно было сообразить, что в необходимый момент нужно было подсунуть под старика - судно или утку. Сам же он недостаточно ориентировался в перечне этих принадлежностей и частенько путал названия. В результате почти ежедневно происходил казус. В случае ошибки старик необычайно сердился на несообразительность девушки. В отместку он руками выгребал из-под себя извергнутое из организма содержимое и с удовольствием, размазывал его по стене, вылепляя довольно оригинальные сочетания узоров. Обычно после сей процедуры на него нападало игривое настроение и он настоятельно требовал примирительного поцелуя, пытаясь обнять и прижать к себе девушку, не обременяя себя предварительной необходимой гигиенической процедурой. Отказ в столь пылком душевном порыве вызывал у него раздражение, которое выливалось в бесконечные жалобы на бездушное к нему отношение.

Маленький сорванец также был недоволен строптивой гувернанткой. Помимо ухода за ним и помощи во внешкольных занятиях, он требовал разъяснения азов предстоящей сексуальной жизни. Причем в качестве наглядного пособия наряду с картинками из соответствующих журналов предпочитал натуру в живом виде.

Каждый вечер возвратившиеся с работы усталые и раздраженные муж с женой пытались выяснить у Оли, по какой причине их дедушка и сын пребывают в неважном настроении. Не умеет или не хочет новая домработница создавать уют и покой в их семье?

Отчаянные рыдания уволенной, оставшейся за этот мучительный год без жилья, работы и копейки денег вновь прибежавшей к своей подруге девушки заставили Наташу в поисках помощи обзванивать всех своих знакомых.

Рассказав мне эту историю, Наташа добавила, что помимо всего прочего, Оля влезла в долги. Для того, чтобы получить вид на жительство в Америке, она наняла адвоката, который взял на себя все хлопоты по этому щекотливому вопросу. Ее долг адвокату составил более тысячи долларов, хотя вопрос еще не был решен положительно.

Драма одинокого человека, оказавшегося в чужой стране, практически на улице, тронула меня, и я принялся уговаривать бабу Люсю, чтобы та разрешила Оле временно пожить у нас, пока я не помогу ей найти работу и жилье. Баба Люся согласилась, потребовав  доплату пять долларов в день. Оля переехала к нам. В моей комнате мы поставили раскладушку. Каждое утро Оля, просмотрев предварительно рекламные объявления о приеме на работу, отправлялась на различные собеседования. Но, не имея вида на жительство, она не могла официально устроиться на работу. Только обходя закон, и только за оплату черным налом. Во всех таких случаях оплата была мизерной, а положение бесправным.

Но даже и такая работа не попадалась. На каждое место было слишком много претендентов.

Все свое свободное время я тоже занимался этим же вопросом. К великому удивлению, даже довольно состоятельные мои друзья ничего не могли посоветовать. Наконец повезло. После двухнедельных поисков мне удалось пристроить Олю официанткой в итальянский ресторан. Усталая, но радостная прибежала она вечером с работы. Хозяин ресторана остался доволен, так как Оля слегка владела итальянским и могла изъясняться с посетителями на их родном языке. Он дал ей задание в течение недели сшить форменное платье, а пока разрешил поработать в своем. Правда, зарплата состояла только из чаевых. Но ресторан был довольно фешенебельным и при своем обаянии Оля могла рассчитывать на сносное обеспечение. Весь вечер, сияющая и счастливая, она строила планы своей дальнейшей жизни в Америке.

А на другой вечер Оля притащилась домой вся в слезах. Хозяин ресторана сказал ей, чтобы платье она не шила, так как уволена. Оказалось, что слабо разбирающаяся в национальной итальянской кухне Оля, вместо заказанного посетителем блюда, принесла совершенно другое. На этом ее карьера и закончилась.

Вновь мы уселись ломать голову: что делать? И пришли к однозначному выводу. Единственный возможный вариант - замужество. В Америке не принято знакомиться на улицах. Для этого существуют специальные клубы и брачные объявления в газетах. Именно с газет мы и начали. После публикации нескольких объявлений в квартире бабы Люси начали раздаваться телефонные звонки. Как правило, американцев интересовало наличие у Оли собственного жилья, ее специальность и должность, размер банковского счета, положение родителей. После ответов на все эти вопросы у большинства потенциальных женихов интерес к женитьбе пропадал. Правда, некоторые предлагали встретиться и провести вечерок вместе. Но почему-то, все предложения сводились к посещению офиса или прогулки на природе. Ни один из позвонивших не пригласил Олю к себе домой. Безрезультатные попытки продолжались около месяца. А однажды вечером, после делового свидания придя домой, я не обнаружил ни своей соседки, ни ее чемоданов.

- Где Оля? - поинтересовался я у бабы Люси.

- Я ее выгнала.

- Как? Почему? За что? - возмутился я.

- Она украла мой кошелек с деньгами.

- Да это полная чушь! Такое невозможно!

- Я утром положила кошелек в верхний ящик комода, а днем его там уже не было, - ворчала баба Люся.

Я выскочил из подъезда, в надежде, что Оля находится где-то поблизости. Шел дождь. Темная улица была пустынной. Больше я Олю никогда не видел. Дальнейшая ее судьба мне неизвестна. А свой кошелек баба Люся впоследствии нашла в другом ящике комода, куда сунула его машинально.

О, Амэрыка!

 

 

ДИСКРИМИНИРУЕМЫЙ КРИМИНАЛ

 

Я не могу поручиться за всю Америку, но наблюдения убедили меня, что в Нью-Йорке значительная часть белого населения относится к чернокожим с большой неприязнью. Часто мне приходилось наблюдать, как негр в метро садится рядом с белым. Тут же белый поднимается и переходит на другое свободное место. И это не только потому, что от негров исходит неприятный запах. Наглость в поведении основной массы этих выходцев из стран Африки переходит всяческие границы. Находясь под защитой закона о дискриминации, они позволяют себе выходки, за которые в нашей стране понесли бы уголовную ответственность. Все это ни в коей мере не касается интеллектуалов, которые своим внешним видом резко выделяются из общей массы. Черные адвокаты, врачи, полицейские пользуются повсеместным уважением.

Мне пришлось наблюдать, как на одной из центральных станций метро в Манхеттене черный абориген, расстегнув ширинку и вытащив оттуда свое мужское достоинство, хохоча во всю силу легких, старательно пытался мощной струей окатить опасливо огибающую его толпу пассажиров. И ни один человек не одернул мерзавца. Все знают: свяжешься с черным - неприятностей не миновать. А такие инциденты, когда в вагоне метро негр выпивает пиво и с размаху разбивает бутылку об пол, обдавая осколками сидящих пассажиров, весьма нередки. И все молчат.

Как-то ночью в Лос-Анджелесе полиция остановила нетрезвого негра, который при задержании оказал сопротивление. Полицейские слегка помяли хулигана. Кинопленка с кадрами насилия обошла все экраны мира. Прокатившаяся волна демонстраций протеста навела ужас на органы правопорядка. После этого каждый год по всей стране в этот знаменательный день возобновляются юбилейные беспорядки. Кому понадобилось ночью снимать данную сцену и каким образом кинолюбитель с камерой оказался именно в этом месте, остается тайной.

Если в Гарлеме (место, самого большого скопления черных) к вам подошел негр и ударил бутылкой по голове, то единственный рациональный вариант - спастись бегством. Белое население Америки, сплошь пользующееся кредитными карточками, всегда имеет в кармане пять-десять долларов на тот случай, если проходящий негр потребует денег. В этом случае лучше всего откупиться.

В один из жарких солнечных дней я шагал по  86-й стрит (самый центр Манхеттена). Внезапно резкий рывок за плечи заставил меня развернуться. Я увидел перед собой огромного негра, который, радостно оскалившись, стал ощупывать мои карманы.

- Долларс! - заорал он, всем своим видом демонстрируя намерение получить финансовое пожертвование.

- Я не понимаю английский, - ответил я.

- Нэ па-аныимаишь? - по-русски взвизгнул он. - Ты в Амэрыке! Должен па-анымать!

Вот уж никак не думал, что негры в Америке говорят по-русски.

- Видишь ли, любезный, - принялся отвечать я ему.  - Дело в том, что я только недавно выписался из психиатрической больницы. У меня очень повышенная возбудимость, а в кармане имеется справка о моей невменяемости. Так что, сам понимаешь, полиции я не боюсь. В связи с твоим некорректным обращением моя нервная система подверглась значительной перегрузке. Это означает только одно: если ты вздумаешь сказать мне еще хоть слово, может произойти непредвиденный срыв, и тогда мне придется размазать твою мерзкую физиономию о фасад этого замечательного дома, хотя, видит Бог, мне очень не хотелось бы испачкать его твоими черными мозгами.

Терпеливо выслушав длиннющую тираду, ни слова не говоря абориген удивленно посмотрел на меня, повернулся и ушел.

Одна моя знакомая, узнав, что после деловых свиданий с ней я позже одиннадцати вечера возвращаюсь в Бруклин на метро, пришла в ужас. Обычно после этого времени поезда идут почти пустые. Настает время черных подростков- наркоманов, которые стаями в пять-десять человек врываются в вагоны, и, если там оказывается одинокий пассажир, глумятся над ним вволю. Случай не заставил себя долго ждать. Войдя в вагон, в котором дремал всего лишь один пассажир, я уселся на сиденье и приготовился к длительному путешествию. Ночью поезда обычно останавливаются в тоннелях и подолгу стоят там, прежде чем вновь двинуться в путь. Причина столь длительных остановок мне неизвестна. На следующей станции в вагон ввалилось восемь подростков. Двери закрылись. Поезд тронулся.

Юные мародеры, беснуясь, вначале вскочили на кресла и начали срывать со стен поезда рекламные плакаты. Потом, заметив сидящего в центре вагона пассажира, бросились к нему и, опрокинув на пол, начали бить его ногами. Возможно, дядя был под хмельком - он почти не реагировал на избиение. Первым моим побуждением было вмешаться и раскидать свору подонков, но, оценив ситуацию, я понял, что силы неравны. Подростки, хотя на вид им было по 14-16 лет, выглядели довольно крепкими парнями. Кроме этого, я твердо знал, что негра трогать нельзя. Выйти из вагона я не мог, так как поезд остановился в тоннеле. Двери не открывались. Вдоволь наигравшись с распластавшимся на полу господином, резвящиеся детишки стали поглядывать в мою сторону, демонстрируя свою заинтересованность новым объектом. Мне ничего не оставалось, как только подготовиться к отпору. Я решил, что первого, подскочившего ко мне черномазого, выведу из игры, откусив ему нос. Далее по ситуации. Напружинившись и слегка приоткрыв рот, я стал ждать нападения. Но что-то случилось с малолетними бандитами. Возможно, их смутил мой решительный вид, и они, бросив свою жертву, стали вырывать кожу из сиденья. Тем временем поезд тронулся и тут же выехал на станцию. Двери открылись. Гурьба вывалилась на перрон. Я был спасен, но зарекся по ночам пользоваться сабвеем.

О, Амэрыка!

 

БОГАТЫЕ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

 

Кстати, о сабвее. Далеко не все маршруты и станции нью-йоркской подземки находятся под землей. Вдоль некоторых улиц на высоте двух-трех этажей проходят железнодорожные пути, которые правильнее было бы назвать надземными. Толстенные металлические конструкции при движении поезда издают такой лязг и грохот, что у неискушенного человека барабанные перепонки выдерживают такие нагрузки только с превеликим трудом. Если при приближении состава изо всех сил орать прямо в ухо своему собеседнику, то все равно он вряд ли что услышит. Круглые сутки трясется асфальт, трясутся проезжающие машины, трясутся дома вместе со своими жильцами. Как могут несчастные жители этих домов годами сосуществовать в таком восхитительном соседстве, до сих пор остается для меня загадкой.

Особенно меня потрясли американские миллионеры. В Союзе тоже всегда были миллионеры. Но только подпольные. Я даже вспоминаю годы, когда некоторые состоятельные личности, используя такси, последнюю остановку до своего дома доезжали на трамвае, дабы их не засекли соседи. Тем более, для меня было очень заманчиво познакомиться с образом жизни американских миллионеров. Телефон одного из них, бывшего нашего соотечественника Паши, у меня имелся. С Пашей мы были знакомы еще тогда, когда он работал на золотых приисках Колымы. Это был рубаха парень, способный за один вечер спустить свой годовой заработок в ресторане. Эмигрировав в Америку в семидесятилетнем возрасте, Паша сначала работал грузчиком в мебельном магазине. Потом он посетил одного из богатейших людей Америки и попросил в долг миллион долларов, пообещав через год возвратить два. Миллионер тщательно ознакомился с проектом деятельности Паши и деньги дал. Паша снял небольшое помещение, купил и установил там радиостанцию, разыскал и нанял нескольких грамотных радиотехников. Они настроили радиостанцию на трансляцию передач из Союза и стали изготавливать радиоприемники типа мыльниц, принимающие только одну эту волну. Радиоприемники продавали по мизерной цене.

Начался такой бум, какого в Америке не знала ни одна торгующая кампания. Все русскоязычное население Америки, а потом и Канады, бросилось покупать эти мыльницы. Люди, смертельно истосковавшиеся по русскому языку, по родным песням, простаивали в очередях сутками, чтобы потом с наслаждением прижаться ухом к крохотному динамику и проливая слезы, вновь переживать годы своей молодости, ощущать тепло родного дома, вспоминать своих близких.

Через год Паша возвратил два миллиона. К моменту моего приезда он уже имел русский телевизионный канал. К этому времени ему было около восьмидесяти лет. Паша приехал ко мне на стареньком Шевроле.

- Ну, и как жизнь в Америке? - после теплой встречи поинтересовался я.

- Так себе, - без особого энтузиазма отозвался Паша. - Хлопотно, но жить можно.

- У тебя, наверное, роскошный дом в богатеньком районе?

- Нет у меня дома. Я с семьей снимаю квартиру. Понимаешь, я уже старый. Умру, а семье придется много лет выплачивать ссуду.

 - Ты что? При своих возможностях не можешь сразу

заплатить всю сумму? - изумился я.

- Так это же невыгодно!

Я аж поперхнулся. Миллионер с семьей мучается в квартире потому, что ему, видите ли, невыгодно покупать дом. Может быть, это старческий маразм?

Но следующая встреча убедила меня в том, что это закономерное для данной страны мировоззрение. Один мой знакомый, служащий банка, пригласил меня искупаться в бассейне. Не преминув воспользоваться этим приглашением и захватив с собой плавки с полотенцем, я поехал к нему. Бассейн размещался в небоскребе, на первом этаже которого находился банк. Колоссальный мраморный зал, персидские ковры, кристально чистая, слегка подогретая вода, роскошные вазы и статуи создавали ощущение невероятного богатства, комфорта и благополучия. Когда после приятного купания я отдыхал на роскошном диване, в зал вошел небольшого роста худощавый человек. Оказалось, что это и есть владелец небоскреба, в котором находился его же банк и этот бассейн. Навстречу выскочил банщик и протянул вошедшему какие-то старые, замызганные плавки.

- Что это он ему сунул? - спросил я своего знакомого.

- Плавки, которые здесь всем выдают напрокат.

- И не противно ему напяливать плавки, побывавшие на чужой голой заднице? - изумился я. - У него что, на собственные денег не хватает?

Вопрос остался без ответа. Впоследствии, поближе познакомившись с миллионером, я этот же вопрос задал ему.

- Видите ли! Плавки стоят пять долларов. А пять долларов приносят в год десять центов прибыли. Ради чего я должен отказываться от прибыли, если плавки получаю здесь даром?

Я был сражен наповал.

О, Амэрыка!

 

 

СТРАНА БЕЛЫХ МЕДВЕДЕЙ

 

Финансы мои постепенно таяли, а фирмы, с которыми я договаривался о взаимных действиях, отчаянно тянули время. Главный редактор американского журнала, в который я написал несколько очерков, о гонораре молчал, как рыба, считая, что меня вполне должна была удовлетворить моя фамилия, вынесенная на обложку журнала. У друзей просить деньги мне не позволяла гордость. Работать грузчиком не хотелось. Единственным вариантом оставалась строжайшая экономия.

Первым делом я снялся с довольствия у бабы Люси, считая, что платить пять долларов в день за питание - это чистое расточительство. Присмотревшись к жизни американцев, я решил, что вполне смогу прожить на один доллар. Оплачивать ей стал только по десять долларов в день за жилье.

За четыре месяца пребывания в Америке у меня появилось много новых друзей. Как я ни скрывал от них свое финансовое положение, невозможно было не прочувствовать ситуацию. И они изощрялись, как могли. То пригласят меня в гости, то в ресторан, то на концерт, то в путешествие по разным злачным местам. Прекрасно понимая, что если миллионеру так сложно купить себе плавки, то как же должен переживать человек, пригласивший меня в ресторан за свои кровные? Ведь даже дамы, приглашенные кавалерами в американский ресторан, оплачивают свою долю самостоятельно. Естественно, от познавательных программ я не отказывался

Я рассчитал свое меню. В него входили следующие компоненты: чай, соль, сахар, макароны, яйца, масло, курица и хлеб. То есть продукты, дешевле которых здесь не было ничего. Правда, хлеб был относительно дорог. Американцы употребляют его в мизерных количествах. Но для меня, по российской привычке, он являлся основным продуктом питания. Пришлось познакомиться с русскоязычными продавцами близлежащих магазинов, и те заранее предупреждали меня, когда у них предполагается  распродажа. Допустим, звонит мне некий Володя и сообщает по строжайшему секрету, что в среду с одиннадцати часов у них будет объявлен сэйл на сахар. Тому, кто наберет различные продукты на десять долларов, будет предоставлена возможность купить сахар по сорок центов за паунд (около 400 граммов). Я тут же интересовался у бабы Люси, нужны ли ей продукты, так как все равно иду в магазин. Та с превеликой радостью писала мне объемистый список, снабжала своими фудстемпами, и я отправлялся в поход. Накупив бабе Люсе продуктов, я брал для себя только сахар и счастливый возвращался домой. Примерно таким же способом я доставал для себя и другие продукты. Единственно, что смущало меня в этой ситуации - это отоваривание хлебом. Хлеб стоил довольно дорого, употреблять его приходилось по несколько раз в день, а в отношении цены никаких послаблений не было.

И вот стою я в хлебном магазине, терроризирую продавщицу.

- Хау мач (сколько)? - спрашиваю у продавщицы, тыкая пальцем в очередной батон, так как ценники написаны так, что разглядеть совершенно невозможно. Жестикулируя, она начинает мне что-то объяснять.   

- Я не понимаю. Пиши цифрами на бумаге.

Кажется она поняла меня. Взяв бумагу - пишет: $1-85. 

- Но-оу! - гневно восклицаю я. - Давай следующий!

Сортов хлеба очень много. Народу - ни одного человека. За полчаса мы с продавщицей миновали уже значительную часть прилавка. Я не увидел, а скорее почувствовал на себе заинтересованный взгляд. Спустившись со второго этажа, в дверях стоял владелец магазина и внимательно наблюдал за нашими потугами. Подождав еще немного, он подошел ко мне, и по его жестикуляции я понял, что он интересуется, откуда я приехал.

- Рашен! - объяснил я. - Москоу!

И тут началось такое, что заставило ужасно пожалеть об отсутствии у меня видеокамеры. Это были бы уникальные кадры. Зрачки глаз хозяина магазина сузились, как будто он взглянул на яркий свет. На глаза навернулись слезы.

- О, рашен, рашен! - заорал он и стал падать в обморок. Мне пришлось подхватить его за плечи, чтобы он не разбил себе голову о кафельный пол.

Придя в себя, хозяин бросился к прилавку, схватил два самых дорогих итальянских батона и стал совать мне их в руки, жестами поясняя, что никаких денег он с меня не возьмет. Одновременно он объяснял продавщице, что, когда этот рашен будет приходить в булочную, она должна давать ему самый лучший хлеб и никогда не брать с него плату.

Только много позже мне удалось узнать, что при своем безразличном отношении к чужим судьбам (прохожие могут идти мимо умирающего человека, и никто не остановится, чтобы помочь) американцы необычайно сентиментальны, ужасно жалеют русских, живущих в России. Нью-йоркские газеты без конца печатают статьи об их безрадостной, нищенской жизни. Помнится, мне один из приятелей читал статью о посещении в самом начале перестройки американским корреспондентом Тишинского рынка в Москве.

На грязном снегу шеренгой безучастно стоят оборванные, поникшие люди. Мороз крепчает. Что же делают они здесь в такую стужу? Вот старик с трясущимися руками и длинной седой бородой. В руке он держит висячий замок, который рассчитывает продать, чтобы купить для себя краюху хлеба. Правда, замок без ключа. Но все равно в глазах старика теплится надежда. Рядом старушка на костылях демонстрирует проходящим алюминиевый чайник с отломанным носиком. Несколько поодаль стоит молодая мама с девочкой четырех-пяти лет. Мама продает собачий ошейник, а девочка умоляющим взглядом провожает каждого проходящего мимо. Она ужасно замерзла и не дождется, чтобы кто-нибудь наконец  купил ошейник и можно было бы уйти с этого обжигающего мороза домой.

- А где же собака от ошейника? - заинтересовался здоровый, с обветренным лицом, похожий на северянина мужчина.

- Бобик очень много ел колбасы, и доктор сделал ему укольчик, - принялась объяснять малютка. - Теперь он сладко спит.

- Покупаю! - пробасил здоровяк.

- У вас что, собака есть? - вмешался корреспондент.

- Нет собаки. Девочку жалко

Вот такие очерки читают американцы в своих газетах и, услышав слово Рашен, заливаются слезами.

О, Амэрыка!

 

 

ЗАКОН - ЧТО ДЫШЛО

 

Большое впечатление произвело на меня общение с органами социальной защиты населения. Как-то баба Люся в очередной раз разболелась и попросила меня получить за нее пенсию. Придя п