Электронная версия. Удалены фотоматериалы и оформление.

 

Издание 4

 

ГЕНРИХ СЕЧКИН

 

НА ГРАНИ ОТЧАЯНИЯ

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Мы плохо помним наше прошлое - сказал в 1997 году Булат Окуджава.         
    Повесть Генриха Сечкина На грани отчаяния, повествующая о нашем прошлом, представляется интересной и читается залпом. Это обеспечивается несколькими аспектами, основным из которых, на мой взгляд, является тема героя, его победы над злой, адской силой.       
    Проблематика, сюжет, тема, характеры, идейно-художественная концепция основательно заложены в повести. Автор обратился к весьма суровой, порой даже жестокой теме, которая за последнее время нашей жизни стала весьма злободневна и крайне необходима. Он нашел предельно ёмкие и лаконичные сюжетные конструкции, отличающиеся сжатостью драматургических характеристик. Повесть включает в себя течение глубоко наблюдаемой суровой и сложной жизни людей в необычной среде обитания, множественность её проявлений, достоверность и богатство подробностей.          
    В повести отчетливо обозначена весьма своевременно высвеченная тема эпохи и, прежде всего, тема нравственного долга, вины и расплаты за свою жизнь, свои просчеты и поступки. Нечеловеческие страдания и непредвиденные всплески удач представлены в книге настолько правдиво и ярко, что становится совершенно очевидной мысль автора: человек
- кузнец своего счастья. Как выразился бывший президент Франции генерал Де Голль: Нет отчаянных положений, а есть отчаявшиеся люди. Правда, находить крохотные крупицы радости в атмосфере постоянного унижения, издевательства, физических пыток и раздувать их до бесконечного размера вселенной способен далеко не каждый.   
    Несмотря на то, что события лагерной жизни слишком далеки от наших дней, описанные ситуации поражают воображение своей достоверностью.           
    Повесть На грани отчаяния является не только высокохудожественным произведением, но и полезнейшим учебным пособием для людей, попавших в жесткую ситуацию, упавших духом, отчаявшихся. Это не гимн блатной романтике, это
- суровая правда жизни. На примере своего жизненного опыта Генрих Сечкин доказывает, что завязший в смертельной трясине человек, проявив определенную силу духа, всегда имеет шанс, вопреки устоявшимся представлениям, выкарабкаться. Но лучше в эту трясину не попадать!          
    Я нисколько не преувеличиваю, говоря, что эта книга является неординарным литературным событием, и совершенно уверен, что она, как и ранее вышедшие три издания 9прежде повесть выходила под названием За колючей проволокой, найдет огромное число поклонников среди читателей.

Анатолий БЕЛКИН

доктор юридических наук,

действительный член Российской

академии естественных наук,          

секретарь Союза литераторов

Российской Федерации

 

 

                                                             Это было весною, в зеленеющем мае,

                                                             Когда тундра надела свой зеленый наряд.

                                                             Мы с тобою бежали, ожидая погони,

                                                             Ожидая тревоги и лая собак.

 

                                                                                                                    Из тюремного фольклора

 

 

ПОБЕГ

 

Под гулкими ударами молотков кладбищенских рабочих  гвозди упруго влезали в крышку гроба, намертво спаивая ее с основанием, в котором покоилось мое неподвижное тело. Все усилия пошевелиться или открыть глаза ни к чему не приводили. Заскрипели веревки, и, покачиваясь из стороны в сторону, задевая за края могилы, гроб стал медленно опускаться на дно. Холодная испарина выступила на лбу. Перед глазами, как в ускоренной съемке, пробежала вся моя непутевая жизнь. В последний раз, качнувшись, гроб застыл на неровном дне могилы, немного накренившись влево. Лежать стало неудобно.

Вот подонки! про себя обругал я рабочих. Поленились, сволочи, выровнять дно, и тут же ужаснулся своим мыслям.

Несколько комьев земли шлепнулись на крышку гроба. Тело начало наливаться кровью. Громадным усилием воли удалось открыть глаза. Полная темнота. Крикнуть бы! Но сухой язык намертво прилип к нёбу. Земля сверху посыпалась водопадом. Сгустки глины колотили по крышке гроба и напоминали орудийную канонаду.

Не раз бывавший на похоронах своих близких, я не мог и предположить, что легкий шумок, производимый падающей землей снаружи, превращается в оглушительный грохот внутри. Но шум становился все тише и глуше. Наконец, наступила тишина. Какая-то совершенно необычная. В сознании тишина, а в ушах застывший на одной ноте  пронзительный стон.

Холодная испарина превращалась в струящийся горячий пот. Пробую пошевелить пальцами ног. Получается! Ступни и руки еще не работают, но кровь уже приливает и к ним.

Вспомнилось, что где-то читал о том, как кладбищенские мародеры разрыли могилу одного зажиточного гражданина, дабы снять его золотые коронки, и с ужасом разбежались, увидев мертвеца перевернутым, с вылезшими из орбит глазами, вывалившимся синим языком и разодранными до костей пальцами рук. Жаль, что у меня нет золотых зубов. И дождусь ли я ночи? Боюсь, что нет. Даже сейчас ощущается недостаток кислорода. Странно, но я уже начинаю чувствовать почти все свое тело. Пробую пошевелить кистями рук. Получается. Ступнями тоже. И стон стал пропадать. Правда, от долгого пребывания в одной позе все тело стало словно чужим...

Резко, как невыносимый свет электросварки, пронзила мысль: какой страшный конец! Как бы ухитриться умереть сразу! Может, попробовать пережать себе на шее сонную артерию? В детстве мальчишками мы увлекались такими сомнительными играми. Согласившийся на участие в эксперименте набирал полные легкие воздуха, задерживал дыхание и удерживался в таком положении сколько мог. Один из приятелей либо пережимал ему сонную артерию, либо, обхватив сзади грудную клетку руками, приподнимая, изо всех сил сжимал его до тех пор, пока из груди  несчастного с легким стоном не выходил воздух. Обмякшее тело клали на ступеньки черного хода подъезда, где обычно происходили подобного рода экзекуции, и, насладившись вдоволь удачным опытом, начинали бить испытуемого по щекам, дабы привести в чувство. Придя в сознание, он с упоением рассказывал о своих потрясающих впечатлениях. Но сумею ли я согнуть руки? Хватит ли высоты гроба?

Ура! Получилось. Кисти немного мешали, но протиснулись. Большими пальцами нащупал пульсирующие точки. Теперь остальными надо обхватить горло. Но здесь затруднение. Под таким углом не получается. Для большего упора необходимо приподнять локти, да крышка не дает. Надо попробовать перевернуться на живот.

Удалось! Теперь все в порядке. Но воздух ведь еще есть. Может, подождать немножко? Да, воздух есть, но нет надежды. Да и чего тянуть? Итак, начали. Время остановилось. Перед глазами поплыли светящиеся зеленые круги. Должно получиться! Обязательно должно! Сейчас все пропадет. Правда, осознать это можно, только придя в себя, что, естественно, мне не суждено. Зеленые круги уменьшились и убыстрили движение. Что-то очень долго получается!

 Есть!!! Но только почему я это почувствовал? Проклятье! Все понятно. В момент потери сознания машинально разжались пальцы. Нет. Одному мне не справиться. Придется ждать естественную смерть. Как хорошо, что вокруг кромешная тьма. Не видно, что ты лежишь в гробу, да еще глубоко под землей. Хотя могилы сейчас копают мелкие. Можно представить себе, что ясной ночью, лежа на поляне, наблюдаешь за звездами... Нет, только не звезды. Небо закрыто плотными облаками, и поэтому темно. Правда, с воздухом все хуже. Как же должны быть счастливы люди, которые спокойно могут броситься под поезд, прыгнуть с крыши или просто включить газ. Все бы сейчас отдал за такую возможность. А что, собственно, я могу отдать?

Стало трудно дышать. Оказывается, очень гнусно дышать в четверть легких. К тому же еще и жарко. А температура все поднимается. Надышал. Очевидно, подобным образом чувствуют себя подводники на затонувшей подводной лодке. Да нет, они могут передвигаться, они не одиноки, они могут питать надежду на спасение.

Вдруг стало так жутко, как никогда не бывает на этом свете. Неужели я уже Там? Хотя обстановка не изменилась. Тот же мрак, неподвижность, до нетерпения затекшее тело, дикое желание сесть. Внезапно неимоверно яркая вспышка света ослепила меня.

Наконец!!! После абсолютной темноты глаза не сумели сразу адаптироваться. Но спустя несколько секунд я сообразил, что яркий солнечный луч сверлит меня из окна. Вот уж не думал, что в Раю или Аду есть окна. Приглядевшись, заметил за окном колючую проволоку, сторожевую вышку со скучающим часовым, поникшие под тяжелыми снеговыми шапками ветви сосен, а вокруг   блестяще-искристый белоснежный ковер. Сбоку от меня с соседних нар беззлобно журчал до боли знакомый и родной матерок. Только тогда я понял это был сон.

Ну и шуточки! Придя в себя, вспомнил. А ведь сон в руку. Именно сегодня  меня должны запаковать примерно в такую же тару. Только отправиться в ней я должен не в Рай или Ад, а прямиком на свободу. Несколько месяцев назад воровская сходка нашей затерявшейся в необъятных просторах Коми зоны вынесла решение удовлетворить просьбу Бизона и Секи (Юрки и меня) об оказании помощи в организации побега. Все действия, связанные с осуществлением этого мероприятия, сохранять в тайне. За разглашение - смерть. Поручить нарядчику1 переформировать лесоповальные бригады таким образом, чтобы  в одной из них оказались воры в законе и сочувствующие им мужики2. Разрешить ворам в законе, в связи с возникшей ситуацией, работать наравне с остальными до осуществления задуманного плана (ранее это было воровским законом запрещено).

Начинался 1952 год. Трескучий мороз, иногда достигавший пятидесяти градусов, превращал работу на лесоповале в адскую пытку. Легкие телогрейки, ватные брюки и стертые валенки нисколько не смягчали боль коченеющего тела. Костер, на котором сжигались обрубленные сучки и ветки поваленных деревьев, согревал только одну обращенную к нему сторону тела. Другая же мерзла неимоверно. Для более полного согрева необходимо было постоянно крутиться, как шампур с шашлыком на мангале. Единственным спасением была работа.

Обычно повальная бригада делилась на несколько звеньев. Каждое звено состояло из пяти человек. Пробираясь от дерева к дереву, по пояс в снегу, окопщик окапывал ствол до мха (пенек должен  быть не более двадцати сантиметров от земли). Далее по уже протоптанной дорожке подходил вальщик. Он подрубал топором дерево с той стороны, куда тому надлежало упасть, и, согнувшись в три погибели, начинал лучком3 пилить ствол с противоположной стороны подруба. Затем брал длинный шест, упирался им в дерево и с криком Бойся! валил его. Тут же подскакивал обрубщик и начинал удалять сучки и ветки. Сучкосбор сгребал все это и оттаскивал на костер. К оголенному стволу подходил кряжевщик и распиливал его на бревна определенного размера. Для того чтобы деревья не утопали в снегу, их валили методом костра, то есть друг на друга. После валки и обработки леса вся пятерка принималась таскать бревна и складывать их в штабеля. Таскать приходилось по пояс в снегу, но зато и шансов замерзнуть заживо было меньше.

Ранней весной от лесных делянок к реке прокладывалась лежневая дорога, представляющая собой положенные на хлипкий грунт жерди, скрепленные поперечными деревянными перекладинами. Они выполняли функцию рельсов, по которым с помощью лошадей катились тележки с лесом. Лес свозили на берег реки расконвоированные заключенные, которых называли бесконвойниками. Они скатывали бревна до кромки льда, предварительно поставив возле самого берега упоры, и укладывали в огромные штабеля. Когда кончался ледоход, упоры удаляли,  освобожденные бревна с грохотом скатывались под откос в речку и плыли до ближайшего населенного пункта. Там их вылавливали баграми, вязали плоты и цивилизованным порядком отправляли дальше на деревообрабатывающие заводы. Штабеля иногда достигали пятнадцатиметровой высоты.

К побегу начали готовиться с середины зимы. Кроме меня с Бизоном, желающих бежать в зоне больше не нашлось, так как шансов добраться до любого населенного пункта было ничтожно мало. Вокруг на многие десятки километров глухая тайга. Дикие, оголодавшие за зиму звери. Единственное оружие самодельный нож, правда выкованный зонными умельцами по всем правилам кузнечного мастерства и месяцами затачиваемый любыми твердыми предметами. Побег обнаружится в конце рабочего дня, когда бригады  выводят из оцепления. Моментально будут приняты меры. Уйти от нескольких взводов солдат, прекрасно знающих местность, великолепно обученных и экипированных, практически невозможно. Если к этому времени еще не сойдет снег, то они побегут на лыжах. А у нас самодельные снегоступы. Во всех поселках, на железнодорожных станциях и пристанях нас будут ждать местные засады. Кстати, лучше всего попадаться именно там. Озверевшие от увлекательных прогулок по непроходимым дебрям солдаты не пристрелят при свидетелях якобы сопротивлявшихся зеков. Что невозможно гарантировать в глухой тайге. Уж оттуда точно не приведут живыми.

 Но дикое желание побывать на свободе хотя бы один день, даже отдав взамен всю оставшуюся жизнь, с лихвой перекрывало перспективу жалкого существования в течение двадцатилетнего срока в опостылевшей, ненавистной зоне. В ту пору мне должно было исполниться девятнадцать. Бизон был старше на четыре года.

Почти три месяца вся повальная бригада поочередно выскребала внутренности двух огромных сосновых стволов с помощью остро отточенных обломков лучковой пилы. Стволы были четырехметровой длины, толщиной в полтора обхвата. Несмотря на приличный наружный объем, рассчитывать на внутренний комфорт нам не приходилось. Стенки саркофага должны быть достаточно толстыми, дабы избежать излишнего риска. Предварительно от гигантских бревен  были отпилены с одной стороны десятисантиметровые чурки. Немало усилий пришлось приложить для того, чтобы обтесать их с ювелирной точностью до внутреннего размера бревна. Они должны были сыграть роль пробок, которыми надлежало закрыть отверстия после нашего внедрения внутрь. Чтобы пробки не вывалились на ходу, решено было смочить их водой, которая, превратившись в лед, склеит деревянные поверхности. Буравились крохотные отверстия для поступления воздуха. Впоследствии они будут замаскированы приклеенными слегка разогретым хлебным клейстером кусочками коры. Вчера вся подготовительная работа была закончена

Утром, по стратегическим причинам отказавшись от завтрака, мы с Бизоном принялись распределять между зеками бригады наши вещи и продукты, которые необходимо было пронести через проходную. Всего набиралось не так много, лишь по две наволочки на брата, но незаметно донести все это от зоны до лесной делянки без помощи остальных было невозможно.

Делянка  представляла собой участок тайги, предназначенный для лесоповала. Предварительно вокруг этого участка бесконвойники вырубали просеку десятиметровой ширины в виде квадрата, которая в дальнейшем играла роль запретной зоны. Конвой располагался по углам возле костров и в случае появления  на просеке кого-либо из зеков открывал огонь на поражение без предупреждения. Время от времени один из конвоиров становился на лыжи и объезжал делянку по просеке вокруг, дабы убедиться в отсутствии следов на нетронутом снежном покрове, а также  проконтролировать ситуацию в бригадах. Так что побег через запретную зону был полностью исключен. Оставался лишь единственный способ, к которому нам и пришлось прибегнуть.

Гулко прозвенел кусок рельса, известивший обитателей зоны о назревшей необходимости становиться в строй на развод4. Зябко поеживаясь от утреннего холода, глубоко надвинув на лоб шапки-ушанки и кутаясь в телогрейки, зеки угрюмо направились к воротам.

Шел первый месяц довольно прохладной северной весны. Блестящая, затвердевшая снежная корка, вкусно похрустывая под ногами, проваливалась в пока еще пушистую глубину. От зоны до лесной делянки надо шагать километров пять. Не очень приятно на пронизывающем насквозь ветру, хотя морозец уже небольшой. Что-то около десяти градусов. Не сравнить с пятидесятиградусным в середине зимы. Конвой, хотя и в меховых полушубках, тоже ежится

Первая пятерка, проходи! Вторая пятерка... По бригадам разобрались! Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Конвой применяет оружие без предупреждения! Вперед!

Выслушав эту ежедневную молитву, колонна хмуро тронулась в путь.

Сека, спички не забыл? Бизон у нас хозяйственный.

Ты что, сдурел?

Забыть спички заранее подписать себе смертный приговор.

А снегоступы кто несет?

Они у Язвы и Долдона. Ты чего, Бизон, до леса будешь меня доставать?

Так ведь скоро забуримся в стволы, и конец! обиделся Бизон.

В тайге наговоримся, буркнул я.

Но мы долго еще продолжали диалог. Может быть, для того, чтобы отогнать от себя мысли о неотвратимости предстоящего. Много было передумано за последний месяц. Да тут еще этот дурацкий сон... Радости от того, что сегодня мы будем на свободе, да и полной уверенности, что первый этап пройдет гладко, не было. Слишком много людей знало о предстоящем побеге. Обычно в такие вещи посвящаются только исполнители. Но здесь особый случай. Подготовка проходит на виду у всей бригады. Хоть братва и укомплектовала ее своими парнями, но чем черт не шутит. Ведь ставка жизнь

Ну вот и пришли. Запустив нашу бригаду в оцепление, конвой направился на свои места разводить костры, а мы рысью побежали к нашим деревьям. Начался отсчет времени. Самое главное теперь - быстрота. В момент вытащили из бревен деревянные затычки. На разведенный костер водрузили консервную банку наполненную снегом, чтобы натаять воды для смачивания деревянных пробок. Сначала в пустоту засунули наволочки с собранными со всей бригады вещами и продуктами. Предварительно к наволочкам привязали самодельные бечевки, дабы впоследствии извлечь их из глубины бревен.

Как, братки, задвигать вас, вперед ногами или головой? поинтересовался Язва.

А я что, своей башкой потом пробку вышибать должен? возмутился Бизон. Запихивайте головой вперед, брюхом вверх.

Атас! раздался голос одного из стоящих на стреме5. Это конвой поехал на лыжах по просеке проводить инспекцию вокруг оцепления. Все моментально разлетелись по рабочим местам. Визжали пилы, стучали топоры, трещали, надламываясь, падающие сосны.

Отбой!

Снова сгрудившись около стволов, мы с превеликим трудом запихали Бизона внутрь балана6. В торец плотно вставили смоченную водой пробку. На этот раз намертво. Отверстия для воздуха замаскировали кусочками коры. Теперь моя очередь. Словно крышку пенала вдвинули меня во второй ствол, причем так энергично, что я чуть было не пробороздил своим некстати отросшим носом корявый потолок моих временных апартаментов. В ногах так же вставили пробку.

Стало совсем темно. Воцарилась полная тишина. Лежа на спине, я хотел было расслабиться, но никак не получалось, так как подо мной была не ровная поверхность, а ложбина. Лучше бы меня втиснули боком. Хотя тогда затекла бы рука. Но что это такое? Ведь мы же договорились с Язвой, что он проконтролирует погрузку. Бревно должны были поднимать и укладывать на повозку, не переворачивая. А эти твари покатили его по лагам7. Неужели всей бригадой не смогли поднять мой саркофаг? Ведь раньше бревна такого размера шесть человек элементарно перетаскивали в штабеля! Тем более что значительную часть емкости вместо тяжелой, промерзлой древесины занимало мое худосочное тело.

Сделав несколько пируэтов вокруг своей оси, я оказался на животе. Ну разве трудно было догадаться перед посадкой в этот роскошный аэробус согнуть руки в локтях? Сейчас подложил бы ладони под физиономию! Держать голову постоянно на весу оказалось невозможным. То и дело тыкаясь своей дурацкой рожей в холодную, корявую древесину, я обкладывал отборными матюгами каждую извилину своего дебильного головного мозга. Может, крикнуть пока не поздно? Да нет, не услышат. Если и услышат, то вместе с производящими погрузку бесконвойниками. А уж те то наверняка на выезде из оцепления цинканут8 мусорам про начинку пирога

Ага! Вроде тронулись. Ну, теперь недолго. В голове навязчиво зазвучала мелодия популярной детской песенки: Мы едем, едем, едем в далекие края... Остановка. Сейчас главное не дышать. Не дай бог через отверстия для дыхания в морозный воздух прорвется струйка пара. Тогда кранты9! Но предварительные тренировки по задержке дыхания сделали свое дело. Лениво, чисто формально полупив прикладами карабинов по баланам, конвой пропустил повозку. Первый этап был завершен.

Мы едем, едем, едем... Опять эта проклятая песня в ушах. Интересно, внизу Бизон или наверху? Если наверху и вдруг описается! Что тогда будет? Я представил себе теплый дождик, поливающий меня из дырочек для воздуха. Комфорт полнейший! Даже можно принять душ. Но вряд ли. Ведь мы специально целые сутки ничего не ели и не пили. Кроме этого для страховки между ногами были приторочены бутылки от спирта, с отколотыми горлышками. Правда, после наших пируэтов во время погрузки осталось мало шансов в случае нужды метко заполнить прилагаемые емкости, учитывая ограниченные движения рук, но все же...

Но все же, о чем я думаю? Вот дебил! Самое главное не уснуть. Даже и при таком небольшом морозце можно заживо замерзнуть. Очень противно, что начинает ощущаться невыносимый дискомфорт. Одеревенела спина. Затекли руки. Начали мешать пальцы ног. Но тут можно периодически сдвигать и раздвигать ступни. Голову тоже можно перекладывать то на одну, то на другую щеку, а изредка опираться и подбородком. Ну почему же я не догадался обмотать лицо какой-нибудь тряпкой? И воздуха явно не хватает. Не дай бог еще потерять сознание! Очевидно, надо пореже дышать. Когда привезут и раскатают бревна по верху штабеля, все будет нормально. Да и недолго придется ждать. Разгрузив баланы, бесконвойники уедут, и тут же можно будет выбираться на волю.

Все. Остановились. Ну что они тянут? Неужели не могли покурить на ходу? А ведь я-то столько времени не курил! Надо же! Может, заодно и бросить? Оп-па! Покатили! Ура! Эти пируэты запланированные. Их просто надо терпеть. Вот и свежий воздух пошел! Даже чересчур свежий. Ну сколько можно катить! Скоты! Я уже всю физиономию себе расквасил. Наконец-то. Все. Какая удача! Я оказался на спине!

Прекрасно. Отдохнем. Надо слегка подвигаться. До чего же болит шея. Интересно, сколько весит моя голова отдельно от туловища? Хорошо, что почти в конце пути мне удалось, мотая головой изо всей силы, сбросить с себя шапку и уткнуться в нее лицом. Но теперь она оказалась у меня на носу, а затылок уперся в мерзлое дерево. Ничего, потерпим. Минут через тридцать можно выбираться. Самое противное, что внутри бревно оттаяло и одежда стала влажной. А теперь начала замерзать. Жаль, нет часов. Да если бы и были, все равно время не узнать. Во-первых темно, а во-вторых руки не согнуть.

Интересно, как там Бизон себя чувствует? Не схватил ли насморк? Вообще-то не думаю. Наши тела сотни раз промерзали насквозь. Особенно когда бригады ежедневно приходили с работы и стояли около зоны. Обычно на вахту запускают по одному для обыска. Остальные триста стоят и загибаются от мороза. Иногда процедура продолжается до двух с половиной часов. Последние вообще на людей непохожи.

На работе тоже не сахар. Но там хоть можно подвигаться и есть костер. Жаль, что мне работать не положено. Сказываются недоработки воровского закона. Мужики-то вон как пашут! До седьмого пота! В лютый мороз раздеваются по пояс! А когда дерево подрубает, то ему прямо на спину снежная блямба плюх! И ничего! Очевидно, организм подключает какие-то внутренние ресурсы, что помогает не превратиться в сосульки.

Ну вот! По-моему, пора выбираться. Надо ногами вытолкнуть пробку. Вытягиваю вперед носки ступней, но они проваливаются в пустоту. Слишком глубоко меня затолкали. Надо продвинуться назад. Оказалось, что сделать это довольно непросто. Руки по швам, ноги распрямлены, оттолкнуться нечем. Если бы удалось согнуть руки!

Не получается. Кисти мешают. В следующий раз надо делать лаз не круглый, а квадратный. Придется двигаться, царапая пальцам рук дно балана. Лежа на спине, это очень неудобно. Приходится помогать лбом. Но такими темпами я не доползу до пробки и к ночи. Надо работать интенсивней. Ведь скоро объявят тревогу.

Изо всех сил, отталкиваясь от всего, что меня окружало, всем, что у меня имелось, я стал медленно протискиваться внутри бревна к спасительной затычке. Пот потоками лился с меня, смешиваясь с кровью, сочившейся из ободранных рук и лица. Время не ощущалось. Сколько продолжалось это экзотическое путешествие внутри бревна, сказать невозможно. Наконец носки ног уперлись в жесткий тупик.

Все. Передышка. Сил больше нет. Необходимо накопить для решающего удара. Интересно, Бизон выбрался уже или нет? Если он на воле, то почему не разыскивает меня? Ведь договорились же: тот, кто первым выберется из бревна, сразу вытаскивает второго. Значит, наверное, валяется, как и я.  Его-то вроде неглубоко засунули. Сам же помогал. Ну, пусть еще чуть-чуть поваляется. Теперь надо согнуть ноги в коленках и раз! Но что же это такое? Ноги не сгибаются для удара! Только слегка. Мешает теснота. Получается не удар, а слабый толчок! Пробка не поддается!

Перед глазами поплыли кровавые круги. Ноги заработали в бешеном темпе. Работа продолжалась до полного изнеможения. Все! Выхода нет и не будет. Нам с Бизоном казалось, что предусмотрено  абсолютно все, но мы жестоко просчитались. Очевидно, своим дыханием я разогрел внутренность балана. Пробка разбухла и намертво закупорила выход. Я понял, что мне из бревна не выбраться никогда. Бизону тоже. Это конец

Опять вспомнился сон. Как все-таки здорово было в гробу! И лежать удобно, и тепло, и поворачиваться можно во все стороны. А самое главное быстрая смерть от удушья. Здесь не задохнешься при всем желании. Морозный воздух так и прет через проклятые отверстия. Сколько же мне придется умирать? Да и от чего? От неподвижности, от голода, от жажды? Или я сначала сойду с ума? Может быть, попробовать прогрызть балан зубами? Да нет. Это просто бред.

Но вот снова спасительная мысль. Я же быстрее всего замерзну! Какая роскошь! Говорят, замерзнуть легче всего во сне. Там в степи-и глухой за-амерзал ямщик... Теперь уже эта мелодия привязалась. Надо попытаться заснуть. Да, попробуй усни, когда все тело кричит от невыносимого желания согнуться. Притупилась боль от разодранной кожи на руках и лице. Тело перестало чувствовать холод. Хотя бы согнуть немного ноги. Все отдал бы за возможность сесть. Или хотя бы повернуться на бок. Попробуем... Нет, не получается. Отталкиваться нечем.

Только теперь до меня дошел весь ужас моего положения. Нет, смерти я не боялся. Резня между различными мастями зековского контингента в лагерях была обыденным явлением, и к этому давно привыкли.

Далеко не все провинившиеся и приговоренные сходкой воры в законе гордо принимали смерть на месте. Некоторые пытались избежать суровой кары, и кое-кому это удавалось. Спасенного от казни администрация тут же изолировала. Бывший вор автоматически переходил в разряд сук10, которые, объединяясь, также подчинялись неписаному, но более раскрепощенному закону. По своему закону суки имели право работать в зоне и в связи с этим занимали самые престижные места. Работая нарядчиками, комендантами, добровольными дружинниками, заведующими столовых, бань, карцеров и других лагерных служб, они ревностно следили за порядком в зоне, оказывая помощь администрации и создавая давление на всех остальных заключенных. В некоторых отдаленных лагерях даже практиковалось создание отрядов самоохраны, где наиболее заслужившим доверие сукам, с малым остатком срока, выдавалось оружие, и они несли службу совместно с военизированной охраной.

Воры в законе при любой встрече с суками обязаны были их уничтожать. По этой причине и суки уничтожали воров также при первой возможности. Но и у сук были случаи нарушения закона. Сумевший избежать наказания переходил в клан махновцев11, которые вообще никакому закону не подчинялись. Существовали зоны, в которых несколько крепких мужиков держали власть в своих руках и не пускали туда представителей любой масти. Называли они себя по разному: дровосеки12, лесорубы13.

Иногда, либо в виде наказания, либо просто от скуки, лагерное начальство кое-где смешивало воров в законе с суками, сук с махновцами и так далее. В принципе ГУЛАГом это было запрещено. У каждого зека в сопроводительном деле на обложке крупно красовалась заглавная буква той группировки, к которой он принадлежал. Делалось это в целях безопасности, чтобы вор в законе не попал к сукам и наоборот. В центре страны этот порядок в основном соблюдался. На Севере же каждый начальник лагеря был в своем роде удельным князьком. Проверочные комиссии приезжали туда крайне редко, а то и не приезжали вовсе. Массовая резня была обыденным явлением.

Полная свобода действий давала администрации неограниченный простор для фантазии. Унылая солдатская северная жизнь требовала хоть каких-то развлечений. Например, наш начальник лагеря старший лейтенант Столов развлекался следующим образом. Он заходил в барак к заключенным и выменивал у них клопов. За спичечную коробку, наполненную клопами, он давал пачку махорки. Зеки были в восторге. Клопов в бараках море, а с махорочкой потуже. Сиюминутное получение вожделенной отравы полностью исключало угрызения совести по поводу дальнейшего использования кровожадных насекомых. Эти коробки Столов передавал надзирателю, который при посещении карцера высыпал туда ненасытных кровососов. Карцер представлял собой помещение в один квадратный метр. Меблировка состояла из привинченной к полу табуретки. Света не было. Спать можно было только сидя. Есть не давали совсем. Но водворенному  в него и раздетому до нижнего белья правонарушителю было не до сна и еды.

Как только за надзирателем закрывалась дверь, со всех сторон на несчастного начинали сыпаться проголодавшиеся клопы и немедленно приступали к делу. Они залезали всюду: в рот, в нос, в глаза, в уши. Любое сопротивление им было бесполезно. Инстинктивно размазывая на себе раздутых от его же крови насекомых, испытуемый вызывал этим самым целые полчища маленьких вампиров, которые, почуяв любимый запах, сыпались на него с потолка, как горох, и спешили запустить свои челюсти в беспомощное тело, заживо поедаемого человека.

Через некоторое время из карцера доносился нечеловеческий вопль. Потом он стихал, превращаясь в хрип. На другой день проштрафившегося зека с блуждающим счастливым взглядом, тихонько хихикающего, выносили из карцера на носилках.

Я самый лояльный начальник лагеря на Севере. Другие дают нарушителям режима по десять, двадцать суток, а я только одни! радостно хохотал Столов. И исправляемость у меня выше!

Где мужиковатый начальник подхватил слово лояльный, было совершенно неизвестно. Но употреблял Стулов его довольно часто и со смаком.

Исправившихся на зоне было несколько десятков. Одни, вихляясь и лихо забрасывая ноги вперед, бродили между бараками, счастливо улыбаясь каждому встречному. Другие охотно вступали в беседу, причем уловить суть их речи было весьма проблематично. Третьи при возгласе в карцер! бросались на землю и, подвывая, с перекошенными от ужаса лицами изо всех сил царапали ее ногтями.

А Столов шел в бараки за новой порцией клопов.

Некоторые начальники лагерей развлекались тем, что смешивали масти. Прогремевшая на весь Советский Союз в пятидесятые годы пересыльная тюрьма на Колыме, прозванная Прожаркой, стала знаменита тем, что ее администрация в значительных масштабах практиковала уничтожение преступного мира его же руками.

Из воровской камеры брали несколько воров в законе и помещали их в сучью. Моментально население земного шара уменьшалось на это же количество. Потом из сучьей в воровскую. Опять уменьшение. Вероятно, такой статистики не существует, но очевидцы утверждают, что громадное количество антиобщественных элементов отъехало из данного уютного учреждения в мир иной именно с помощью этого уникального метода. К резне в северных лагерях  привыкли и стали относиться к ней, как к неизбежности. Смерть не пугала почти никого.

Но такая!!! Надо попробовать разбить себе голову. Ну хоть на время потерять сознание! Нет, слишком мала амплитуда. Удалось разбить только нос. Ничего не выйдет.

С каждой секундой казалось, что порог терпения давно уже позади. Вынужденная неподвижность становилась все мучительнее и вызывало дикую боль,  растекавшуюся по всему телу. Оно как бы превратилось в раздутый до предела волдырь, заполнивший собой всю внутренность бревна и готовый вот-вот лопнуть. Кости, включая черепную коробку, отчаянно ныли.

Может быть, я уже в Аду? Вечность в таком положении? Ноги задергались сами собой, барабаня носками по кругляшку. Очевидно, начались конвульсии. Слава Богу! Наверно, это конец.

Внезапно еле слышимый звук от ударов прекратился. Ноги продолжали колотить в пустоту. Перед глазами возникло светлое пятно. Потянуло морозным воздухом. Я потерял сознание...

Пробуждение было таким же внезапным. Очнувшись и осознав действительность, я понял, что путь свободен. Проклятой затычки больше не существовало. Радость обволокла меня с головы до ног. О свободе не думалось. Только о том, чтобы согнуть все, что может сгибаться. Опыт продвижения змеей у меня уже имелся. Правда,  ранее я продвинулся всего лишь на несколько сантиметров. Теперь же предстояло преодолеть более значительное расстояние.

Нисколько не сомневаясь в успехе этого мероприятия, я изо всех сил начал извиваться, насколько это было возможно, и мизерным темпом протискиваться на волю. Неожиданно пыл поубавился. Как только мои ступни оказались на свободе, я понял, что лишился главнейшего инструмента для применения рычага. Дело пошло гораздо медленнее. В качестве дополнительного приспособления для продвижения пришлось использовать голову, которая моментально покрылась царапинами и ссадинами. Жаль, что шапка осталась позади. Мой стриженный окровавленный череп совершенно не был предрасположен к труду с полной отдачей. Но все-таки начало есть. Цепляясь обломанными ногтями за неровности древесины, я продолжал замедлившееся движение к финишу. Еще сотня напряжений всех мышц, и мои ноги, согнувшись в коленях, повисли в воздухе.

Какое блаженство! Но, пардон, если ноги висят, то на какой же я высоте? И как буду выбираться дальше? Ведь штабель может быть высотой с трехэтажный дом! Будь я обезьяной с длинными руками, наверняка смог бы сейчас ухватиться за края бревна и дальше, подтягиваясь, выбраться на волю без особого труда. Человеческие руки, к сожалению, намного короче и не выдерживают никакого сравнения с обезьяньими. Если продолжать выбираться дальше, то свесившаяся из бревна половина туловища своей тяжестью может сломать позвоночник. Кроме этого не исключен риск выскользнуть и лететь вниз с непредсказуемой высоты

Насчет позвоночника я как-то на одном из сеансов гастролирующего гипнотизера видел, как тот приглашал добровольца из зала и укладывал его головой на одну спинку стула, а пятками ног на другую. Да еще садился на него. Значит, позвоночник выдержит. Если же придется лететь, то внизу снег, а под ним мох. Вполне имеется шанс остаться в живых. Любой из этих вариантов гораздо предпочтительней возможности сгнить в проклятом бревне, будучи уже на четверть свободным.

Беда только в том, что ползти стало совсем невозможно. Оказывается, при продвижении коленки играли немаловажную роль. Теперь они бесполезным балластом торчат из бревна. Стоп! Но ведь я же могу согнуть их под острым углом и пятками оттолкнуться от штабеля! Попробуем. Если повезет и я не вывихну себе суставы в коленках и щиколотках, то удастся продвинуться еще на несколько сантиметров. Удалось! Еще немного, и на свободе окажутся пальцы рук.

Так сантиметр за сантиметром, обливаясь потом и кровью, с нечеловеческими усилиями я выползал наружу. Через некоторое время мне удалось пальцами рук зацепиться за край балана и, благодаря тому, что локти немного сгибались, продвинуться до поясницы. Теперь самое главное не выскользнуть наружу. Необходимо продержаться до выхода локтей, нащупать какие-нибудь неровности на моем бревне или на соседних, ухватиться за них и уже с помощью рук выбраться на штабель. Правда, шансов удержать свое тело на весу, цепляясь одними пальцами за обледеневшую древесину, в то время пока голова еще в дереве, было ничтожно мало. Скорее всего, ничего не получится.

А ведь в детстве мне предлагали заниматься в акробатической секции цирковой студии. Отказался, дурень. А если вновь попробовать перевернуться на живот. Сейчас это сделать несравнимо легче. Получилось! Теперь отдых для последнего, решающего броска. Надо постараться нащупать ногами зазоры между бревнами. Если удастся опереться и вынуть голову, то дополнительно можно будет использовать бечевку, которой привязаны ко мне наволочки с вещами. При загрузке наволочки были протиснуты в балан с определенным усилием и роль небольшого тормоза должны сыграть. Полностью полагаться на прочность этой конструкции нет смысла, но какое-то усилие она возьмет на себя.

Интересно, Бизон тоже выбирается или спит спокойно? А если замерз? Перспектива остаться одному в тайге меня мало устраивала. Надо идти вначале на север, а потом на юг. Несколько сотен километров. А где север и где юг, мог распознать только Бизон. Ему перед посадкой посчастливилось закончить школу, и уроки географии не прошли даром.

Последнюю дистанцию мне удалось пройти в бешеном темпе. С остервенением и минимальной осторожностью вырывался я из жуткого плена, отчаянно извиваясь и отдавая себя на произвол судьбы. Просчитывать варианты уже не было сил. Полностью положившись на интуицию, я выкарабкивался из бревна, машинально нащупывая ногами неровности штабеля и цепляясь пальцами рук за все, что им удавалось нащупать. Сознание почти не работало. Мышцы разрывались от напряжения. Локти вышли наружу. Руки моментально сами ухватились за низ бревна. Упор затылком! Последнее усилие! Все!

Странное ощущение. Как будто все произошло не со мной. Я просто видел себя со стороны. Лежит громадный штабель леса. На вершине, судорожно цепляясь кончиками пальцев за обледеневшие торцы бревен, висит маленькая человеческая фигурка. Она сучит соскользнувшими и болтающимися над пропастью ногами, пытаясь найти какую-нибудь опору. Внизу, на краю величаво раскинувшейся тайги, поблескивает искрящимися снежинками речушка. Тишина такая, что слышен стук сердца висящего человечка. Значит, живой. А зачем? Чтобы испытывать нечеловеческие страдания? Для чего рождается человек? Чтобы потом умереть? Так какая разница, сейчас или после? Отпустил бы пальцы, и все! Чего мучиться-то?

Нет, это стучит не сердце. Слишком большие остановки. Ба! Так это же Бизон в соседнем балане демонстрирует признаки жизни. Не хотел бы я сейчас поменяться с ним местами. У меня  хоть выбор есть. Хотя, если хорошо подумать выбора нет. Не могу я расстаться с жизнью, оставив Бизона подыхать такой мучительной смертью. Лучше в другой раз

Ноги сами собой нащупали торчащий дальше других торец бревна. Потом другой, повыше. Руки смогли продвинуться дальше и ухватились за выпуклые основания отрубленных сучков.

Медленно, экономя остаток, казалось, уже полностью исчерпанных сил, я карабкался вверх. Бечевка, с привязанными к ней двумя наволочками, находящимися еще в балане, тянула назад. Отвязать ее от себя было нечем. Руки заняты. Приходилось постоянно подергивать плечами, чтобы наволочки протискивались в бревне и постепенно освобождали бечевку. Последнее усилие, и я наверху. Сознание вновь потухло.

Очнувшись, я увидел себя лежащим на штабеле. Первое, что необходимо было сделать, это найти бревно с Бизоном, удалить пробку и извлечь моего кореша из его опочивальни. Окинув взглядом верх штабеля, я убедился, что лесин такого огромного диаметра было всего три. Колотнув несколько раз ногой по балану, в котором по моим прикидкам находился Бизон, дабы вселить в него надежду, что спасение близко, я принялся с помощью бечевки выуживать наружу свои наволочки. Когда наконец они вылезли из бревна вместе с моей шапкой, я получил возможность прикрыть свою уже изрядно замерзшую плешь. Из наволочки я достал нож и усердно принялся им выдалбливать пробку. Здесь трудиться долго не пришлось. Она выскочила почти мгновенно.

Бизон, ты живой?

А ты чего, Сека, так долго колупался?

Сам-то отдохнуть решил? возмутился я. И почему голос не подаешь? Я что, весь штабель должен перековырять?

Не тяни резину. Хватай за ходули и вытаскивай, а я подсоблю слегка, прогундосил Бизон. А не вопил я, чтобы бесконвойники не услышали.

Давно уехали твои бесконвойники!

Растянувшись на штабеле, я согнулся над бревном с моим друганом и, заглянув внутрь, увидел валенки. Надо же! Перед загрузкой в баланы я не обратил внимания на такую мелочь. Теперь стало все понятно. Вот почему Бизон так и не пытался вылезти. Во-первых, ступнями в валенках не поработаешь, а во-вторых, куда спешить-то? Тепло! Хорошо устроился! А я в сапогах, валенки мои в наволочке.

Сняв с Бизона теплую обувку, бечевкой от наволочек я связал ему ноги. Другой конец закрепил между бревнами. Для страховки.

Слушай, как хорошо костыли вяжешь! Мусорком, часом, на свободе не работал? захихикал Бизон.

Ты, фраерская рожа! Еще раз пошутишь так, и болтаться тебе на этой веревке до начала лесосплава!

Пока я вытаскивал эту образину, мы еще неоднократно обменялись любезностями. Наконец счастливый Бизон уселся напротив и с любопытством начал меня разглядывать.

Ну, Сека, ты все равно как в "Прожарке" побывал. Кто же тебя так разукрасил? Давай разборку устроим! Вызовем людей на сходняк. Побазарим. Спросим по-воровски, фиглярничал Бизон.

Свой корявый юмор заткни себе в задницу! Выстрелы не слышал?

Да вроде еще не было.

Три выстрела в воздух означают побег. Значит, оцепление еще не сняли с работы. Время пока есть. Начали снова леденеть телогрейки. Необходимо как можно скорее согреться и высохнуть. Спички были у меня в пришитом изнутри к телогрейке кармане. Вытащив бизоновы наволочки наружу, мы осторожно стали спускаться со штабеля. Нужно разыскать засохшее дерево, около которого могут оказаться отвалившиеся сухие ветки для костра. Надо же, Бизон уже тащит разлапистый сушняк. Ну и нюх! Находит прямо под снегом.

- Сека, давай спички!

Я залез в карман и, к своему ужасу, обнаружил, что все пять коробков спичек превратились в мокрое месиво.

Ничего, ватку закатаем, успокоил Бизон.

Как же, закатаешь! Телогрейки ведь тоже мокрые.

Высушим. Он разорвал рукав телогрейки и выдрал из него кусок ваты. Заголяй брюхо!

Растянув вату тонкой лепешкой, Бизон приложил ее к моему голому животу и, накрыв сухой портянкой из наволочки, запахнул телогрейку. Другую порцию ваты он расположил у себя.

Быстро высохнет. Минут пятнадцать, и все. Жаль, покурить не можем. Мне уже невмоготу. Да и пожрать не мешало бы. Вторые сутки пост. Хорошо, газировка под боком, продолжал он, отправляя в рот внушительные порции снега.

Ты бы, Сека, хоть рожу умыл. Кровища течет, как с кабана. Костер разведем перевяжу.

У меня в детстве няня была, такая же заботливая, огрызнулся я. Лучше жратву пока приготовь. Там, во второй котомке. А то у меня от пальцев одни мослы остались.

Пальцы действительно имели неприглядный вид. Кожа на них болталась кусками, а некоторые ногти отломились до середины. Из-под оторванных ногтей без конца собиралась кровь и крупными каплями падала на снег. Хорошо еще, что я не видел своего лица.

Маяк не оставляй! Выкопай ямку, туда и капай, хмуро прогнусавил Бизон.

Да и так наследили, дальше некуда. Ватка уже почти сухая. Закатывай!

Давай сюда! Под сапогом досохнет!

Бизон по-хозяйски расправил кусок ваты и, помусолив ладони, скатал из нее плотный жгутик. Потом, оторвав еще один кусок и тоже расправив, обернул им этот импровизированный фитиль. Предварительная работа была закончена. Оставалось только найти ровную деревянную поверхность, а дальше уже дело техники.

Поверхность нашлась быстро. Вокруг штабеля лес был выпилен, и со всех сторон торчали пеньки. Правда, они были засыпаны снегом. Бизон с присущим ему нюхом нашел самый обширный пенек, сгреб с него снег, стесал ножом верхний влажный слой и стащил с меня сапог. Положив закатку на поверхность пенька, он начал катать ее подошвой сапога. Этот доисторический, но необычайно продуктивный метод добычи огня при отсутствии спичек, пользовался в тюрьмах огромной популярностью.

Ограниченный набор бытовых предметов у заключенных заставлял их использовать эти предметы как по назначению, так и без оного. Отсутствие табака возмещалось мелко измельченными прутьями от веника, которые использовались также для инкрустации различных поделок, изготовляемых из клейстера, получаемого от протирки хлебного мякиша. Игральные карты, прочности которых могли бы позавидовать крупнейшие казино мира, изготавливались из газет, склеенных в три слоя этим же клейстером. После просушки и тщательной заточки краев осколком стекла карты подвергались художественной обработке с помощью нанесения на них рисунков посредством тщательно выполненного трафарета и красок: черной, изготовленной из копоти сжигаемой резиновой подошвы ботинка, и красной, из выпрошенного у врача от мнимой болезни красного стрептоцида. Далее готовая продукция  покрывалась парафином, изъятым с оболочки сыра переданного родственниками, и начинала свою деятельность, благодаря которой часть заключенных оказывалась в костюме Адама. Другая же часть, в прикиде солидных работников партийной номенклатуры, со всех сторон обложенная горами не уместившихся на них шикарных тряпок, гордо восседала на нарах, поедая передачи своих более невезучих сокамерников. При переводе из тюрьмы в зону деятельность народных умельцев необычайно расширялась, так как при наличии производственных инструментов и относительно более полной свободы возможностей для творчества становилось гораздо больше.

В зоне изготавливались такие поделки, оригинальности которых мог бы позавидовать знаменитый Фаберже. Обворожительной красоты кулончики из высушенного мебельного лака (в зонах с мебельным производством), ничем не отличающиеся от натурального янтаря, с замурованными в них паучками, удивительные шахматные фигурки, доска для которых, изготовленная в стиле открывающейся книжки, собиралась из шпона различных пород дерева и отполировывалась до блеска, и многое, многое другое. Естественно, главенствующие места занимали производители оружия. Огнестрельного, правда, изготавливать не удавалось (за исключением зон, где проводились взрывные работы: рудники, прокладка дорог в скалах и так далее). Зато холодного было вдоволь.

Удивительные изделия выходили из рук местных мастеров. Из оторванного где-то куска железа, обработанного и закаленного доморощенными способами, получались причудливые сверкающие клинки, по прочности уступающие лишь знаменитой дамасской стали. Наборные ручки, изготовленные из кусочков расчесок, зубных щеток, пластмассовых мыльниц и прочего, поражали инкрустациями и оригинальностью рисунка. Несмотря на то что в результате бесчисленных обысков опасные изделия постоянно изымались, количество их неизменно росло.

Пока Бизон моим сапогом остервенело катал фитиль, я, кое-как справившись с наволочкой, извлек из нее валенки, переобулся и на вытоптанной бесконвойниками возле штабеля земле стал собирать своими изуродованными культями прошлогоднюю хвою, тщательно сдувая с нее снег. Наконец до меня донесся запах горелой ваты. Бизон разорвал фитиль и, прислонив тлеющую крохотным огоньком сердцевину к хвое, стал отчаянно дуть на нее. Огонек стал больше. Показался язычок пламени. Хвоя вспыхнула. Весело затрещали подкинутые в огонь сухие веточки сосны. Сверху мы наложили свежих веток. Костер разгорался.

Признавайся, Сека. Было желание побыстрей сдохнуть в балане? горделиво заблестел глазами Бизон, сунув мне в рот прикуренную папиросу Беломорканал. А ведь жизнь только начинается! Теперь и покурить можно. Скидывай с себя одежду. Сушиться будем. Доставай в торбе резервную. Жрать-то хочешь?

Боль во всем теле слегка притупилась. Вот руки только не проходили. Ныли так сильно, что о еде не думалось.

Да не очень, с наслаждением наполнив до отказа легкие папиросным дымом, ответил я. Слушай, а как с такими руками идти?

Ты же не руками, а ногами пойдешь! расхохотался Бизон. У тебя и морда не лучше! В поселки с таким фасадом даже заходить не стоит. Хоть там почти все бывшие зеки, но все равно рискованно. Сейчас попробуем навести косметику.

От нашей одежды, развешанной на воткнутых в землю колышках, изготовленных из сучков деревьев, уже валил пар. Да и зубы стали стучать реже. Бизон, наскоро перевязав меня лоскутами разорванной нижней рубашки, оттаивал у костра два куска ларечной колбасы. На отложенных в сторонку углях разогревались две алюминиевые кружки, наполненные снегом. Трапеза была в полном разгаре, когда вдали послышался троекратный треск выстрелов из карабина.

Все, выдохнул Бизон. Тревога. Пора сматываться. Время еще есть, но немного. В оцеплении конвой сейчас начнет костры ворошить. Кости наши искать будет. Следов-то нет. Взвод из зоны не скоро подоспеет... Собаки тоже след не возьмут. Пока все вокруг делянки перелопатят, ночь будет. Часть мусоров, конечно, сразу двиганет на юг. А мы намылимся по кругу. Сначала на север. Да не забрасывай ты костер! Если наткнутся на бесконвойников спишут.

Сборы прошли моментально. Побросав свой нехитрый скарб в наволочки и прикрутив к валенкам снегоходы, мы юркнули в тайгу. Шел пушистый снег, который мгновенно засыпал наши следы. Идти в самодельных снегоходах было очень неудобно. В отличие от лыж короткие, широкие и тяжелые. Совершенно не скользят по снегу. Можно только шагать. Снег под ними слегка проваливается. Но без этих нехитрых приспособлений мы барахтались бы в снегу по пояс. Первому продвигаться было гораздо труднее, чем второму, который ступал в уже готовый, уплотненный след. Поэтому договорились меняться местами.

Поначалу первым шел Бизон. Доверившись его знаниям и опыту, я беспрекословно семенил за ним. Стало совсем темно. Только белизна снега позволяла продвигаться вперед. Вообще-то не вперед, а назад. Сначала шли на север. Необходимо было запутать погоню. В ушах звучала лагерная песня: ...Мы с тобою бежали, ожидая тревоги, ожидая погони и лая собак.

Тревога уже была. Собак и погони пока не слышно. Самое главное заблаговременно обходить зоны. А они расположены в шахматном порядке. И наверняка их охрана уже в курсе дела. Издалека зону не видно. Электричества в тайге нет. Вместо лампочек Ильича на колючей проволоке развешаны консервные банки из-под свиной тушенки (солдаты питаются лучше зеков). Наполненные соляркой и зажигаемые по вечерам, они дают довольно тусклый свет, которого тем не менее достаточно для освещения пространства между угловыми вышками. Но главную опасность представляют не часовые на вышках, а собаки. Эти животные почуют нас задолго до того, как мы их увидим. Поэтому расслабляться не стоит

Бизон! Реже мечи! Ты чего, стометровку сдаешь?

Сека, мы с тобой вроде не по парку культуры гуляем. Лучше пулю в лобешник получить? Или чтобы собака ползадницы отгрызла?

Так выдохнемся быстро! возмутился я.

Ништяк14, ночью отдохнем, парировал Бизон. Ты и так столько времени в балане провалялся. Не сачкуй, врубай четвертую!

Давай хоть перекурим!

Хорошо, согласился Бизон.

Остановившись, мы присели на полусгнившее дерево. Я достал спички и попытался прикурить папиросу. Но мои старания не увенчалась успехом. Высохшие к этому времени головки из серы разлетались в разные стороны при каждой попытке получить огонь. Бизон, взяв у меня коробок, вынул спичку и, прижав ее головку большим пальцем к коробку, с усердием чиркнул. Сера загорелась прямо у него на пальце. Моментально прикурив, он окунул свой почерневший палец в снег.

Да, здесь ватку не закатаешь. Пеньков нет, с сожалением покачал головой Бизон.  

Что за вопрос? Свалим лесину, и порядок.

Конечно, какой разговор? Смотаемся обратно в оцепление за лучком. Чифирку у костерка заварим. Побазарим с конвоем заодно, как лихо мы мимо него в баланах прокатились. Вот лопнет со смеху! Ты не знаешь, Сека, почему у высушенных папирос вкус такой отвратный? Вроде, никуда с них ничего не подевалось, а вкус другой. Может, махорочки лучше завернем?

Тебе не кажется, Бизон, что, пока ты свой отупелый язык шлифуешь, мозги твои идиотские давно уже через уши вытекли? Помакай пальцем в ухо, попробуй! А махорочка нам может еще пригодится для легавых, когда придется в шнифты15  сыпануть.  И  вообще,  бросай  окнарик16. У  тебя  уже  фабрика горит 17. Трогаем!             Мы шли, упиваясь свалившейся на нас свободой. Шли в неизвестность. Может быть, в Рай, а может быть, в Ад.

 

                                                                               Пятьсот километров тайга.

                                                                         По ней бродят дикие звери.

                                                                         Вход, правда, свободен туда,

                                                                         Но выход захлопнули двери.

 

                                                                                                               Из тюремного фольклора

 

В ТАЙГЕ

 

Продираться сквозь кусты, одновременно проваливаясь в снег, было неимоверно трудно. На этот раз я шагал впереди, а Бизон тащился за мной. Стояла глубокая ночь. Бледная луна сквозь тучи и снежную сыпь слегка освещала мрачные стволы деревьев, загадочные кустарники, седые овраги. Наши импровизированные рюкзаки несколько замедляли ход и создавали определенный дискомфорт, но это ни в коей мере не входило в сравнение с тем наслаждением, которое испытывали мы, имея возможность свободно вышагивать, временами скользить по снегу, в любой момент размахивать руками, сгибаться и разгибаться по желанию и вообще чувствовать себя полностью свободными. Приятная истома разливалась по всему телу.

Как все-таки странно устроен человек. После злополучного пребывания в бревне я стал ощущать счастье от того, чего ранее не замечал вовсе. И это ощущение, прекраснее которого я не испытывал никогда, полностью заслоняло собой все остальное. И смертельную опасность, затаившуюся за каждым кустом в виде дикого зверя или человека с карабином, и возможность в любой момент провалиться в никогда не замерзающее под предательским мхом болото, и полнейшую непредсказуемость завтрашнего дня.

Наконец мы повалились друг на друга от изнеможения.

Все,   наконец выдохнул Бизон. Спим пару часов.

Ты что, совсем сдурел? А волки и другие занятные зверюшки?

Да кому мы такие дохлые нужны?

Нет, Бизон, давай по очереди. И костер надо поддерживать.

Тогда, Сека, заваливайся, а я пока костерок запалю. Как невмоготу станет пихну тебя.

Не дав себя долго уговаривать, едва успев скинуть наволочные рюкзаки и сунуть их себе под голову, я моментально завалился на спину. В тот же момент провалился в темноту

Нежное покачивание заставило меня открыть глаза.

Ну, Бизон, меня так только нянька в детстве будила!

Понимаешь, Сека, костерок развел, присел на минутку и вырубился, виновато шмыгнул носом Бизон. Только сейчас оклемался.

Я осмотрелся вокруг. Было позднее утро. Проспали мы минимум часов пять. Рядом валялись разбросанные потухшие останки костра. А вокруг них все несъедобное содержимое наших разодранных в клочья наволочек. От пищи не осталось ни крошки. Даже ларечные банки тресковой печени волки разгрызли на части и вылизали досуха. Всюду в радиусе метров десяти - их следы. Видно было, как волки катались по снегу, очевидно отнимая друг у друга добычу. Испарина выступила у меня на спине.

Каюк, Бизон. Хана нам. Приплыли.

Ладно. Хорошо хоть нас не сожрали. Придется выходить на поселки. Может, перепадет что? Деньги-то есть.

Засунь их себе в задницу. Выйти сможем только раз. И прямо оттуда на зону. Но уже не на свою. На штрафняк пойдем. Если доведут.

Без жратвы же не дойдем, угрюмо заметил Бизон.

А голодовку забыл, как пятнадцать суток держали?

Так двигаться в конце уже не могли!

Ничего, только первые трое суток жрать охота. А потом нормалек, успокоил его я.

Нам же идти больше месяца. Не по асфальту топаем!

Ну так дернули. Чего базарить?

Собрав оставшиеся пожитки и кое-как увязав их в разорванные наволочки, мы снова тронулись в путь.

Довольно скоро нам стало понятно, что добровольная голодовка и вынужденный голод отличаются друг от друга, как небо от земли. В первом случае гонор, задор, мощное желание настоять на своем придавали нам силы. Кроме того, мы спокойненько валялись на нарах и травили анекдоты. К тому же в тепле.

Теперь ситуация совершенно иная. На пятые сутки ноги стали заплетаться. Все тело кричало от холода. Кисти рук онемели. В голове сумбур. Все, что можно было запихнуть себе в рот, мы уже перепробовали. Пытались есть сухой мох, извлекая его из-под снега. Пробовали даже варить его в жестяной банке на костре. Результат один и тот же желудок ни в какую не хотел воспринимать столь экзотическую пищу. Измельченная и сваренная кора сосны колом вставала в горле. Какая-то часть проникала в желудок и создавала иллюзию некоей сытости, но толку от этого было мало. Один раз, правда, страшно повезло. Разгребая снег, Бизон наткнулся на целую россыпь изъеденной муравьями прошлогодней замерзшей брусники. Свирепо разгрызая ягоды, мы вдруг почувствовали, что наши зубы начали шататься.

Правда, в зоне цинга тоже несколько беспокоила заключенную публику. Там с ней боролись, употребляя каждый день на завтрак кружку особо приготовленного отвара из сосновой хвои. Да лекарь давал какие-то таблетки. Здесь же почему-то ни кора, ни мох не производили никакого эффекта. Наверное, потому, что не было таблеток.

Еще несколько дней пути. Сколько именно, мы уже не могли сосчитать. Меню несколько разнообразили сосновыми шишками и сушеной листвой. К этому времени обошли стороной поселок Вожаель и направились на юг. В воздухе запахло дымком. Внезапно Бизон бросился на землю.

Ты чего там потерял? просипел я и сам удивился своему хриплому, загробному голосу.

Не потерял! Нашел!

В дрожащих руках совершенно непохожий на себя Бизон судорожно сжимал трупик какой-то полусгнившей птички.

Не вздумай жрать!

Но было уже поздно. Мой друган вцепился зубами в пернатое существо. Из-под изъеденных цингой десен брызнула кровь.

Еще через несколько суток нашего марша снег стаял окончательно. Повеяло южным теплым ветерком. Солнце стало пригревать довольно интенсивно. Давно уже были брошены снегоходы и валенки. Днем мы все чаще стали делать передышки, а ночью, по очереди дежуря, жгли костер. Однажды ранним утром проснувшийся Бизон дико заорал:

Сека! Я ничего не вижу!

Ну и что? спокойно возразил я. Взойдет солнце увидишь.

Мы оба поняли, что это такое. В народе называется куриная слепота. Довольно частое явление в то время на северных зонах. То ли от недоедания, то ли от нехватки витаминов, а может быть, еще от чего-нибудь человек вдруг перестает видеть в полумраке и даже при электрическом свете. Улавливается зрением только раскаленный волосок лампочки, и ничего более. В пасмурную погоду также почти ничего не видно. Зато в ясную, когда взойдет солнце, все нормально. Со временем, при сносном питании, все проходит. Но когда оно будет, сносное-то?

А пока мы больше не сможем шагать в сумерках или при пасмурной погоде. Это настоящая катастрофа. Тем более что кончались спички. В последние дни Бизон приловчился бритвой расщеплять спички вдоль на четыре части. Вместе с серой. В глухой тайге пеньков не было. Ватку не закатаешь. Курево у нас уже кончилось, что причиняло нам страдания не меньшие, чем голод. Одной спички хватало на четыре костра.

Еще несколько дней пути, и нам стало абсолютно ясно пришел конец. Утром кожа и кости, которые остались от нас, сделали несколько безрезультатных попыток подняться на ноги. Волки, преследовавшие нас уже несколько дней, стояли поодаль и терпеливо ждали.

Ну что? прошептал Бизон. Нагулялись на свободе? Пора и честь знать.

Несмотря на довольно теплую погоду, наши изможденные тела неимоверно страдали от холода. Для того чтобы разжечь костер, необходимо было собрать хворост. Но сил на это уже не осталось. По-видимому, процесс принял необратимую форму. Мы лежали на расстеленной телогрейке, обнявшись, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Разговаривать не хотелось. Думать тоже. Полное безразличие.

Я разглядывал волчьи морды. Очень странно. Когда меня, маленького мальчика, отец водил в зоопарк, мне казалось, что все волки на одно лицо. Теперь же я видел самые разные физиономии. Казалось, я даже различал самцов и самок. И выражения их морд были различные. Одни с хищным оскалом и беспокойной холкой нетерпеливо переминались с лапы на лапу. Другие понуро склонив головы, исподлобья вожделенно поглядывали на нас. Третьи как на старте, напружинившись, тревожно крутили головами, очевидно, готовясь по сигналу вожака первыми броситься на свою добычу.

Давайте, ребята! Сколько можно ждать? в руках у Бизона сверкнул нож. Волки вздрогнули. Боитесь, гады?

Я представил себе высохшую, вместо кожи покрытую какой-то чешуей, беспомощную руку Бизона, пытающуюся проткнуть толстенную шкуру волка, и истерический смех вырвался из моего горла. Достав свой нож, тоже приготовился к атаке. Отлично понимая абсурдность этого отчаянного шага, я не хотел, чтобы от меня отъедали куски, как от бутерброда. В драке смерть не выглядит такой неприглядной. Бизон перевел взгляд на мой нож, и в выцветших его глазах появилось подобие мысли.

  Сека, ты ел когда-нибудь человечину?

Обижаешь, братан. Что, я волчара, что ли?

Мне мысль пришла. Ведь все равно хана. Братва столько потрудилась. И все для того, чтобы этих тварей накормить? Давай кинем монетку. Хоть один, может, дойдет.

Я все понял. Мне даже показалось, что волки поняли тоже. Они возбужденно зашевелились.

Брось дурить, Юра, впервые назвал я его по имени. А что потом на сходняке уркам скажешь? Что зарезал и съел в побегушке товарища? И зачем тогда бегать, если на сходке завалят?

Ты не понял. Заваливать себя будем сами. А потом... он не смог договорить фразу. Слишком уж кощунственной она была. В случае... ну сам понимаешь, у меня в кармане письмо. Ну, бросаю? он достал из кармана монету. Твой орел!

Моментально проснувшийся азарт игрока заставил меня вскрикнуть:

Давай!

Монетка, вращаясь, взлетела вверх, упав на землю, закрутилась на месте и повалилась навзничь. Под пробившимся сквозь мутное небо лучом солнца засверкал герб Советского Союза.

  Ну вот, с облегчением сказал Юрка. Бог правду видит. По моей вине мы остались без жратвы. Мне и расплачиваться.

Юра, брось. Поиграли, и хватит. Я без тебя все равно не дойду. Ты же у нас следопыт. Может, ползком доползем до какой-нибудь зоны. Сдадимся мусорам. А в другой раз получше подготовимся.

Не отвечая, он поднялся на четвереньки и, одной рукой обнажив грудь, приставил к ней лезвие ножа.

Стой! заорал я изо всей силы так, что от неожиданности вздрогнули даже волки. Перевернувшись на спину, я попытался выхватить у него нож. Но проклятая слабость подвела. Увернувшись от моих рук, Юрка с силой ударился о землю. Раздался характерный хруст костей. Нож вошел в тело по рукоятку. Смерть наступила мгновенно.

В отчаянии я перевернул Юрку на спину и закрыл его замершие глаза. Внезапно, ощутив необычайный прилив сумасшедшей силы, как будто какая-то пружина подбросила меня вверх, я вскочил на ноги и яростно бросился с ножом на волков. Сознание помутилось. Ведь это они виноваты в гибели Юрки! Это они сожрали все наши запасы! Волки, слегка смутившись, отошли подальше. Опомнившись, я снова вернулся на место. Вдруг небо помрачнело. Солнце спряталось за тучи. Верхушки сосен и елей затрепетали на ветру. Стало почти темно. Я сидел возле трупа моего товарища и не думал ни о чем. Незаметно подошла ночь.

До утра я не мог сомкнуть глаз. Юрка лежал рядом, и мне казалось, что он просто спит. Вот скоро он проснется и мы снова двинемся в путь. К манящей и призрачной свободе.

Утром ветер утих. Поднималось солнце. Вчерашняя сила куда-то улетучилась. Зато появились мысли. А ведь я не смогу даже подняться. Неужели Юрка отдал свою жизнь для того, чтобы я подох рядом с ним? А как же письмо? Он говорил о нем с такой надеждой. Нет, я обязательно должен дойти куда угодно. Хотя бы для того, чтобы рассказать о нем его близким. Но тогда придется есть Юрку! Нет. Ни за что. Да и вряд ли поможет. Скорее всего, будет заворот кишок. После такой голодовки минимум неделю надо есть бульоны и кисели.

О чем я думаю? Маразм. И куда подевались волки? Наверное, я начал сходить с ума. Очевидно мой организм, расправившись с мышцами, начал поедать мозг. Говорят, что человек без пищи может продержаться больше двадцати дней. А сколько уже прошло? Неизвестно. Но мы ведь даже что-то ели. Солнце стало выше ели, время спать, а мы не ели - прозвучали в голове слова зоновской пословицы. Издалека показалась лагерная вышка с часовым. Она не спеша катилась в мою сторону. Вот она приблизилась, и часовой приветливо помахал мне автоматом:

Привет, браток! Залезай! Довезу до зоны.

Я хотел спрятаться, но не смог пошевелить ни одним пальцем. Внезапно вышка приняла очертания домика. В открытом окне сидел Юрка и подавал мне какие-то знаки. Долго я не мог сообразить, что он от меня хочет. Наконец понял. Он звал меня в домик.

Заходи, я шашлык жарю из твоей ноги.

Не, Юрка, сам жри.

Да ладно, чего ты? Захвати только хлеба и огурчики.

Может, водки еще?

Не помешает!

Вдруг домик, затрещав мотоциклетным мотором, мгновенно развернулся и скрылся между деревьями, оставив Юрку лежащим рядом со мной. Посмотрев на него, я обомлел. Мох вокруг был залит кровью. Правая Юркина нога вместе с ягодицей, брючиной и сапогом валялась рядом. Из нее торчала переломанная кость, а в руках у меня был зажат окровавленный нож.

Сознание вновь стало угасать. Огромным усилием воли удалось удержать этот процесс. Теперь мое сознание застряло в какой-то критической точке. И мысли не удается вызвать, и представление реальности существует.

Сколько времени я провел в таком состоянии, установить невозможно. Вновь очнулся и увидел жуткую картину. От Юрки остались одни окровавленные лоскуты одежды и кучка обглоданных до белизны мелких кусочков костей. Я лежал ничком, обеими руками прижимая к себе его ногу. Почему волки уступили мне часть своей добычи, останется неразгаданной загадкой на всю жизнь. Тем более непонятно, почему они не съели меня самого. Неужели я настолько противен, что даже звери шарахаются от меня? Очень обидно

Наконец я понял. Оказывается, не мне, а Юрке необычайно повезло с монетой. Он сейчас ничего не чувствует, а я вынужден продолжать эту паскудную жизнь, это бесконечное кольцо ужасных пыток. Самое страшное, что жить мне мешает мой отвратительный мозг. Если бы можно было избавится от него и положиться только на инстинкт, я не наделал бы такую массу ошибок в своей коротенькой жизни. Но, может, так и сделать? Ведь я давно уже не человек, а существо, выброшенное за борт жизни, мутант, преследуемый всем светом людьми, природой, судьбой. Даже волки побрезговали полакомиться мной. Что же я, хуже волка? Прочь дурацкую, наивную добродетель! Плевать на все. Люди намного кровожаднее волков. Ради честолюбия они убивают себе подобных. Не хочу больше быть человеком! Хочу быть зверем!

Отпустив Юркину ногу, я попробовал приподняться. Удалось. Ползая на четвереньках, собрал остатки разбросанной одежды. Разыскал окровавленное, разорванное письмо. Засунув его в карман, сложил в одну кучу сухие лоскутки одежды. Поджег предпоследней спичкой. Добавил листьев. Сверху положил влажную от крови одежду. Рядом лежала большая ветка сосны. Порубив ее ножом на куски, сложил колодцем на разгорающийся костер. Потом, отрезав большой кусок мяса от Юркиной ягодицы, насадил его на лезвие, которое пристроил над костром с помощью двух обломков веточки, и принялся медленно поворачивать импровизированный шампур.

Никогда мне не забыть вкус человечьего мяса. Сладковато-приторное, жестковато-вязкое.

Насильно запихивая себе в рот подгоревшие куски, (есть не хотелось уже очень давно) и ежесекундно ожидая заворота кишок, я с жутким отвращением поедал Юркино тело.

Трое суток провалялся я на этом лобном месте. Интуитивно просыпаясь, подползал к большой луже, напивался вдоволь, раздувал почти потухший костер, съедал кусочек мяса и вновь забывался в тяжелом сне. С желудком творилось что-то невообразимое. Но стали прибавляться силы. На четвертый день смог наконец встать. Срезав с ноги остатки мяса и уложив его вместе с остальными вещами в сильно отощавшую наволочку, я тронулся в путь.

Во время нашего совместного вояжа Юрка научил меня отличать южное направление от северного. Мох, длина веток деревьев, восход и закат солнца все это помогало мне немного ориентироваться в тайге. Стало совсем тепло. Последнюю спичку я истратил на приготовление всего мяса, что нес с собой. Силы постепенно восстанавливались. Воды вокруг было вдоволь. Появилась маленькая надежда.

Увидев однажды свое отражение в луже, я понял, что заходить в населенные пункты невозможно. Первый же человек, повстречавший такого монстра, тотчас умрет от страха. Сквозь разодранную в клочья одежду проглядывало голое тело. Острые кромки подтаявшего и вновь замерзшего снега, а также бесконечные корни деревьев и кустарники, попадавшиеся на пути, оставили от сапог одни голенища. Правда, ступни ног за это время стали как подошвы сапог. Распухшие и гноящиеся раны невозможно было сосчитать. За все время экскурсии по тайге удавалось мыть ледяной водой только руки и лицо. Все остальное неимоверно чесалось и воняло мерзко. Но выбора не было. Огонь добыть больше не удастся. Пищи осталось максимум на три дня.

Лес стал на редкость густой. Заросли кустарников цепляли своими лапами, разрывая одежду и царапая тело. Сил хватало лишь на короткое время. После этого приходилось отдыхать. До сих пор меня никто не съел, но никаких гарантий на везение в будущем не было. Да и продвигаться удавалось лишь по несколько километров в день. Результативность минимальная. При таких темпах я и за год не дойду до безопасных мест.

Решено! Будь что будет. В первый же поселок захожу, а там буду действовать по ситуации.

Еще через двое суток на пути стали попадаться пеньки. Ветерок донес запах дыма и отдаленный лай собак. Теперь надо как следует отдохнуть и наметить план действий. Но план намечать не пришлось. Свалившись на землю, я тут же заснул.

Опять проклятая вышка с часовым. Теперь я твердо знаю, что это сон. Все, как и в прошлый раз. Вышка подъезжает ко мне. Часовой, приветливо улыбаясь, неторопливо слезает по деревянной лестнице вниз. На этот раз вместо автомата в его руках карабин. Рядом с часовым появляется голова ощетинившегося волка. Я хочу предупредить часового о возникшей опасности, но никак не могу пошевелить языком. Часовой сам заметил волка, лихо размахнулся прикладом карабина, и рр-раз!

Удар приклада пришелся мне между лопаток. Хряский звук. В мгновенно проблеснувшем сознании запечатлелась картинка: солдат с вновь поднятым для удара карабином, еще несколько человек, таких же, как он, плотно обступив со всех сторон, били меня коваными сапогами. Вместо волка громадная и свирепая немецкая овчарка, ухватив меня за щиколотку и прокусив до кости, неистово мотала головой во все стороны, заставляя мое тело повторять ее движения.

Фас, Полкан, фас! Рви на куски!

Я снова провалился в темноту.

Думаю, что прошло очень много времени. Когда я открыл глаза, то увидел себя лежащим на нарах. Слева возвышалась стопка чистого нижнего белья, хлопчатобумажные брюки, курточка и тяжелые лагерные ботинки. Справа стояла кружка с водой, накрытая куском черного хлеба. В камере больше не было никого. Моя правая рука интуитивно потянулась к хлебу, но из этого ничего не вышло.  Даже пальцем пошевелить не удалось.

Интересно, какое сегодня число. Переведя взгляд на стену, увидел начертанный на ней грифелем огромный самодельный календарь. После несложных подсчетов установил дату: 3 апреля 1952 года. Здорово! Сегодня мне исполнилось девятнадцать лет. Интересно, сколько же я шлялся по тайге? По-моему, мы с Бизоном залезали в бревна десятого марта. Мы с ним спорили тогда. Я был склонен подождать еще месяц, чтобы установилась нормальная погода, а он убеждал меня, что тогда вода зальет внутренность уже готовых баланов. Да и конвой сможет их обнаружить. Кроме этого оттают непроходимые болота, которыми так изобилует этот край. К тому же потеплело сильно. Самое время. Обычно в эту пору здесь еще свирепствует сильный мороз. Убеждая меня, Бизон демонстрировал вырезанный из газеты календарик и тыкал в девятое марта. Уходили мы на другой день. Значит, правильно, десятого. Оказывается, на свободе я пробыл двадцать четыре дня. Угрюмо уставившись в потолок, я стал разглядывать огромного черного таракана, стремительно бегающего в разные стороны

Просто удивительно, до чего живучие попадаются люди! Уже через месяц переведенный в свою бывшую, близкую и родную зону я, собрав воровскую сходку, давал полный отчет о деталях нашего с Бизоном побега. Смерть моего товарища требовала детального изучения. Сходка продолжалась четыре часа. Были проанализированы мельчайшие детали наших похождений, погодные условия, возникновение экстремальных ситуаций, психологический настрой и многое, многое другое. Установили, что все мои действия по осуществлению побега вызваны необходимостью и не противоречат воровским понятиям. Смерть Бизона наступила по независящим от меня обстоятельствам. Был вынесен вердикт - в процессе побега воровская этика нарушена не была. Перед воровским законом я полностью чист

Поздним вечером я лежал на койке лицом вверх, а лагерный умелец, предварительно отправив по назначению переданное мной Юркино письмо, связанными воедино тремя швейными иголками, ежеминутно обмакивая их в самодельную тушь, накалывал на моем брюхе незатейливый рисунок. Чтобы отвлечься от неприятного ощущения уколов, я предавался воспоминаниям. Живым и жизнерадостным вспоминался Юрка Бизон, когда на такой же сходке он давал мне рекомендацию на звание вора в законе. Несмотря на то что мнения разделились, что кое-кто ссылался на мою молодость, на недостаток опыта, Бизон твердо стоял на своем. Вторым поручителем был тогда Витя. Тот тоже упирался во всю. Убедили все-таки сходку.

Вспомнил я и свой предыдущий побег. Как хлопотал тогда Бизон! Ведь это он придумал швырнуть меня через запретную зону на лесоповале. Несколько дней слонялся он между деревьями, выбирая самую гибкую, молодую, высокую и ближайшую к запретной зоне осину. Никому не доверяя, Бизон ежедневно, макая палец в рот и поднимая вверх руку, устанавливал направление ветра. После этого, согласно своим, только ему одному известным расчетам, жег костры таким образом, чтобы замерзшая, хрупкая осина, оттаяв, превратилась в упругую и гибкую катапульту. Сам Бизон тогда еще не дозрел до побега. Я же рвался на волю, не брезгуя никакими способами.

Лично проводя эксперименты, Бизон влезал на верхушку осины, привязывал к ней изготовленную им веревку и заставлял находившуюся внизу публику раскачивать дерево, сгибая его все ниже и ниже. Вся бригада, согнув осину до предела, отпускала привязанную к верхушке веревку, и дерево, стремительно выпрямляясь, бросало Бизона на выпиленный участок оцепления. Предварительно окопщики насыпали в месте предполагаемого падения побольше снега. Бизон летел, делая отчаянные кульбиты в воздухе, и втыкался в снег. А потом читал мне лекцию по управлению свободным полетом. Только я должен был лететь в обратном направлении, через нетронутую снежную полосу запретной зоны.

Когда в день побега я забрался на вершину осины вместе с мешком за плечами и взглянул через просеку, мне стало нехорошо. До этого времени тренировочные прыжки осуществлялись в обратном направлении на вырубленное пространство. Теперь же мне придется лететь через снежную полосу прямо на стоящие передо мной деревья. Правда, целиться мной будут в промежуток, да и лететь я буду ногами вперед, но чем черт не шутит! В полете все время туловище норовит перевернуться. Совершенно элементарно можно долбануться башкой об дерево.

Только что конвойный проехал на лыжах по своей же лыжне, убедившись, что на заснеженной просеке следов нет. А их и не будет! Ха, ха, ха! Сейчас он скроется за поворотом. В следующий раз поедет примерно через полтора часа. Осина пошла вниз. Нагибают! Теперь набрать побольше воздуха и вперед! Самое главное не потерять сознание и вовремя отпустить ветки. Чуть передержишься и жахнет об землю. Тогда и снег не спасет. Р-раз! Поехали! - скажет через несколько лет человек, испытав аналогичные перегрузки

Как хорошо, что я догадался оторвать пришитый козырек ушанки и прикрыть им глаза! С силой въехав в снег и пробуравив его толщу до мха, я в момент вволю наелся этого дефицитного продукта. Рот надо было закрывать, раззява! Кожа соскочила с губ, как будто ее там раньше и не было. Надо же было соображать, что в оцеплении снег был насыпной, пушистый, а здесь, подтаявший во время оттепелей и вновь замерзший. Твердый и ломкий, как стекло. Заплечная сумка оторвалась и осталась на поверхности. Валенки тоже слетели с ног.

Сколько же мне пришлось выбираться наружу вверх ногами! Порой казалось, что не вылезу никогда. Злой рок сыграл со мной злую шутку. Выбравшись из своей норы, я увидел направленный на меня автомат

Ну кто же мог подумать, что солдат, проводивший очередной вояж по запретной зоне, окажется таким застенчивым? Ведь любой человек на его месте, захотев до ветру в пустынной тайге, сделал бы свое дело прямо на месте. Вокруг нет ни одного человека (зеки не люди). Так нет, свернул в лес. И как раз к моему рюкзачку. И чего он поехал так рано?

Помочь? с довольной усмешкой спросил солдат.

Спасибо, я сам, хмуро ответил я, вставая на ноги.

Тогда, извини, валеночки твои я захвачу. Босиком-то далеко не убежишь! выудил он из снега мою обувку. Да и в карцере посвежее будет!

Неси, если не тяжело. А мне, может, автоматик свой доверишь? зло пошутил я и тут же раскрутился на приличную плюху.

Зря, начальник! вновь поднимаясь, усмехнулся я. Еще раз приваришь такую, и придется тебе вместе с валеночками меня на закорках тащить.

Я шел перед ним, с трудом вытаскивая из снега босые ноги, а в ушах звучала лагерная песня:

 

                                   Шел я в карцер босыми ногами,

                                         Как Христос, и спокоен, и тих,

                                         Десять суток кровавыми красил губами

                                         Я концы самокруток своих

 

Сека, вставай, чего размечтался? Все готово! прервал мои воспоминания голос татуировщика.

Поднявшись с постели, я стал разглядывать проделанную работу. На моем животе (последнем пристанище Юрки Бизона) красовался памятник моему верному товарищу: расписной могильный крест и снизу полукруглая надпись: СПИ, ЮРА.

 

 

                                                                    Я вспоминаю ее маленькие руки

                                                              И ножки стройные в суровых лопарях

                                                              Который год живу я с ней в разлуке

                                                              На пересылках, в тюрьмах, в лагерях.

 

                                                                                                Из тюремного фольклора

 

ЛЮБОВЬ В ЗОНЕ

 

Доставленный в Устьвымьлаг семнадцатилетним парнем, упрямый норовом и бесшабашный в своих поступках, я не хотел и не мог в одночасье превратиться в бессловесное животное, которых порождала репрессивная структура лагерей. Срок у меня был приличный двадцать лет, и впереди было много времени  для исправления. В связи с этим я не считал, что мое исправление непременно должно было произойти в первые годы пребывания в ИТЛ.

Но совершенно противоположного мнения придерживалась администрация лагеря. За неполные два года моих художеств: непочтительное отношение к руководству, неоднократные попытки побега, участие в сходках и различные другие, несовместимые со статусом рядового заключенного причуды, местное начальство решило сбить с меня спесь самым распространенным в те времена способом. Убедившись, что клопиный карцер не произвел на меня надлежащего эффекта, и полагая, что двадцатилетний срок для моего исправления явно недостаточен, администрация, еще заблаговременно, стала собирать необходимые для возбуждения уголовного дела материалы. Для большей остроты поставленной задачи, мне заодно приписывали лагерные грабежи, бандитизм, подготовку к убийству начальника лагеря Столова и других. Совершенный мной побег переполнил чашу терпения. Чтобы не мараться из-за одного человека, по зоне наскребли еще пятнадцать строптивцев.

Итак, шестнадцать заключенных оказались под следствием. Нас не спеша допрашивали всю весну, лето и осень. Следствие, как известно, предполагает полную изоляцию обвиняемых от остальных и друг от друга. Об этом местные следователи вспомнили лишь в начале зимы. В каждой зоне имеется карцер. Для одного карцера нас оказалось слишком много, а размещать всех изолированно слишком хлопотно. Поэтому было решено разбросать нас по подкомандировкам18 и разместить в местных карцерах по два-три человека. Так и определилась наша троица я, Витя и Коля.

Ночью под конвоем нас подвели к незнакомой зоне. Внешне она ничем не отличалась от остальных. Четыре вышки с охранниками, вокруг три ряда колючей проволоки, запретная зона с заснеженной, девственно белой контрольной полосой, несколько угрюмых длинных бараков с дымящимися трубами и маленький домик снаружи зоны прямо под сторожевой вышкой. Последнему и предстояло стать нашим новым пристанищем. Единственно, что поразило, это женщина-надзиратель, вызванная из зоны нашим конвоем. Она, позвенев ключами и найдя нужный, открыла замок, и мы очутились в жарко натопленном коридоре, освещенном тусклой лампочкой. В коридоре было три двери с волчками19 и кормушками20.

Три хаты сориентировались мы. Каждому по одной...

Но, вопреки ожиданиям, нас всех троих поместили в первую камеру. В ней были деревянные двухъярусные нары, окно, зарешеченное стальными прутьями и закрытое снаружи дощатым намордником, в углу стояла параша. В камере был полумрак. Пикантная надзирательница, повесив на нашу дверь внушительный замок, приоткрыла кормушку.

Ведите себя спокойно, мальчики! приятным контральто напутствовала она. У нас сейчас с ревизией полковник Фемидов из управления. Слышали про такого? Так что не советую озорничать!

Захлопнув кормушку, она пошуровала в коридорной печке угли, закрыла заслонку на ночь и, заперев наружную входную дверь, чинно удалилась.

Ну кто же на севере не слышал про полковника Фемидова? Знаменитый произвольщик просто утопал в ореоле легенд. От одной этой фамилии у многих начинался нервный тик. Там, где он появлялся, моментально начинало пахнуть смертью. Причем часто мучительной. Это был злобный, совершенно неуправляемый маньяк. Его боялись все, от начальника любого лагеря до последнего зека. Малейшая тень неповиновения вызывала у него дикую ярость. И тогда он терял над собой всякий контроль. Горе тому, кто в этот момент оказывался поблизости. Рассказывали, что, когда его личный водитель выразил сомнение, сумеет ли он, не подвергая опасности жизнь своего шефа, проехать мимо оползня, съехавшего на дорогу со скалы, Фемидов в ярости выхватил маузер и в упор застрелил парня. После чего, успокоившись, выкинул труп на дорогу, сел за руль и как ни в чем не бывало продолжил путь. Ну ладно, может, хоть в карцер не зайдет

Мы сбросили с себя телогрейки, хлопчатобумажные брюки с курточками и, оставшись в одном нижнем белье, с наслаждением принялись растирать закоченевшие на морозе конечности.

Надо же! удивился Витя. Первый раз на зоне вижу шмару21-надзирателя. В тюрьме понятно. Но на зоне!

Витя это кличка. Еще со школьной скамьи, где в основном бытует обращение к учащемуся по фамилии, которая часто преобразуется в кличку, маленького Володю Викторова друзья стали называть Витей. Так и пошло. Небольшого росточка, худенький и шустрый Витя рано лишился своих родителей. Отец в самом начале войны погиб на фронте, а мать с горя спилась и умерла во время приступа белой горячки. Оставшись один, Витя принялся бродяжничать. Из своей деревни под Смоленском он со временем перебрался на Кавказ, но, не ужившись с грузинскими урками, подался в Ленинград, где и обосновался. Там он познакомился с местной шпаной, которая, преподав ему немало жизненных уроков, приняла в свою среду, и через некоторое время Витя стал первоклассным щипачем22. В свой второй срок за карманную кражу после соответствующей подготовки получил звание вора в законе. Сейчас Витя шел на раскрутку в третий раз.

Лишь только затих скрип снега под ногами удалившейся жрицы ключей, раздался голос:

Кого привели?

О боже, мы не верили своим ушам голос был женский!!!

Кровь ударила нам в голову. Стало все понятно. Мы оказались в карцере женской подкомандировки, и через камеру от нас так близко! находятся проштрафившиеся на зоне прекрасные леди.

С помощью коротких, взволнованных диалогов было достигнуто соглашение о взаимной встрече. Но какого либо металлического предмета, с помощью которого можно было бы выломать дубовую дверь, у нас не оказалось. Рационализаторская мысль сработала мгновенно. Втроем, навалившись на окно, выдавили раму со стеклом. Далее резкими ударами кулаков вышибли одну доску из намордника и ею стали выгибать прут решетки, пока он не вышел из пазов и не оказался в наших руках.

Вся операция прошла как один стремительный бросок. Но предстояла более нудная и кропотливая работа. Добытым металлическим тупым прутом от решетки мы по очереди ковыряли толстенную дубовую дверь, дабы проделать в ней отверстие, диаметр которого позволил бы Коле протиснуться в коридор.

Он был самым крупным из нас. Мощная фигура, накачанные мышцы и неуживчивый характер вызывали у администрации лагеря в отношениях с Колей негативные эмоции. Николай вырос в интеллигентной московской семье. Отец профессор, мать научный сотрудник. Загруженные работой родители не могли уделять сыну достаточно внимания и доверили его воспитание няне, простодушной деревенской девушке, которая не сумела справиться со своенравным и капризным мальчишкой. Зато с этой задачей прекрасно справилась улица. Несмотря на приличный достаток в доме, Коле больше пришлась по душе уличная независимость. Со временем он стал неплохим домушником23.

Поймали Колю совершенно случайно. Однажды ночью, во время очередной кражи, из-за своей солидной комплекции он не смог пролезть в окно квартиры, расположенной на первом этаже. Пришлось снять пальто, которое он запихнул в находящийся рядом пожарный ящик с песком. После выполнения запрограммированной задачи Коля с изъятыми вещами, упакованными в узлы, прибыл на снимаемую квартиру. Только там он спохватился, что в азарте забыл про свое пальто. А во внутреннем кармане находился его паспорт. Нужно было срочно бежать обратно.

Коля не мог знать, что случайно проходивший мимо милицейский патруль обратил внимание на приоткрытое окно и вызвал наряд на место происшествия. Пальто его было уже найдено. Как только Коля приблизился к злополучному дому, его окружили оперативники.

Сдавайся, Николай! крикнул опер, направляя на него наган. Стрелять буду!

Уйди с дороги, мусор, порву на части, сука! выхватив нож, взревел Коля.

Несколько выстрелов по ногам, и Коля упал на колени, продолжая размахивать ножом. Налетевшие оперативники скрутили его и доставили в отделение милиции. За этот эпизод Коля заработал десять лет. Титул вора в законе получил еще на свободе. Кличка Угрюмый к нему как-то не приклеилась.

Думается, что сегодня Коля впервые в жизни решил заняться физическим трудом. Несколько часов изнурительной работы, лопнувшие кровавые волдыри на ладонях, и вот уже, обдирая плечи, друг за другом пролезаем между полом и дверью через раздолбанное отверстие в коридор. Впопыхах мы даже не подумали о том, что часовой на вышке может услышать звуки нашей отчаянной атаки.

Дальше все было делом техники. В коридоре около печки оказался лом. Этого было вполне достаточно, чтобы замок, висевший на двери, нахально отделявший нас от прелестных незнакомок, отлетел в сторону. Во время этого самоотверженного труда незнакомые прелестницы подбадривали нас радостными восклицаниями, что необычайно вдохновляло на рыцарские подвиги ради удовлетворения желания будущих дам сердца. Нашего желания тоже.

Замок отлетел в сторону, дверь распахнулась, и... Коля с Витей юркнули в женскую цитадель. Я же, с детства привыкший все делать фундаментально, неторопливо подобрал замок и сунул его дужкой в дверной пробой. Потом, взяв стоявший в углу лом, вбил его между наружной, ведущей из коридора в сени  дверью карцера и полом, дабы предотвратить непредусмотренное вмешательство посторонних лиц.

Даже сейчас я не могу понять, что подтолкнуло меня к такой неторопливости. То ли действительно врожденная хозяйственность, то ли сладострастное чувство лакомки, откладывающего самый вкусный кусок на последний момент,  так как я знал, что в камере находятся три женщины, и не сомневался в том, что одна из них будет моей...

Войдя в камеру, я остолбенел. Двое моих друзей судорожно трудились на верхних нарах, а в углу, подготовившись по всем правилам к предстоящей порции любви, сидела... древняя маленькая старушка.

Иди ко мне, сынок! прошамкала она своим беззубым ртом.

Ну что вы, бабушка! оторопев, ответил я и принялся вышагивать по камере туда и обратно, проклиная в мыслях свою неповоротливость и прикидывая, кто из моих друзей сумеет насладиться первым.

Витя завладел самой молодой девушкой лет восемнадцати, которая, закрыв лицо руками, отдавалась ему нежно и целомудренно. Колина подруга, лет тридцати пяти, судорожно прижимая его к себе, со стоном подбрасывала так, что он своей мощной кормовой частью едва не задевал потолок.

Все это происходило передо мной, как спектакль на сцене провинциального театра, и казалось каким-то представлением, фарсом. Верхние нары самое фешенебельное место в камере трещали и прогибались под напором стосковавшейся любви.

Ну конечно же мне безумно хотелось обнять ту, зардевшуюся от стыда и затаившую дыхание от желания девушку, над которой, деловито сопя, трудился Витя. Странно, но, поглядывая искоса на вздрагивающую пару, на предмет моей вожделенной мечты, я совершенно не ревновал, а лишь испытывал радость за своего товарища, который получал необычайное наслаждение.

Колька отвалился первым. Тяжело дыша, он лежал на спине, и пот струился по его вискам. Я ускорил шаг, делая вид, что не замечаю освободившегося вакантного места. Женщина пытливо посматривала на меня, и я спиной чувствовал, что она не удовлетворена. Наконец замер и Витька.

С ловкостью обезьяны стремительно взлетел я на верхние нары и моментально занял освободившееся место. Вихрь чувств закрутил меня, когда я прижал к себе обнаженное, разгоряченное девичье тело. Сознание помутилось...

Когда я пришел в себя, то, оглядевшись, увидел, что Витя уже трудится с Колиной подругой, а Коля, очевидно больше меня уважая старость, охотно обслуживает бабушку, которая кряхтит от удовольствия и что-то нашептывает своему возлюбленному беззубым ртом.

Как коршун (несмотря на товарищескую солидарность) заслоняя свою подругу, свирепо посматривал я по сторонам, всем своим видом давая понять, что больше не уступлю ее никому. Девочка смотрела на меня счастливыми глазами. Друзья поняли меня, и я был им за это благодарен.

Да простит нас Господь, что в ту ночь мы занимались отнятой у нас любовью вовсе не в интимной обстановке. Но мы не видели друг друга. В порыве непередаваемого экстаза каждый был сосредоточен только на своей подруге и больше ни на ком на свете. Гнусные тюремные нары с шестью напряженными телами в нашем воображении превратились в сверкающую белизной брачную постель. Время остановилось...

Потом мы парами, чинно взяв своих подруг по счастью (или несчастью) под руки, гуляли от стены до стены по коридору. Мы в полотняных кальсонах, они в полотняных рубашках. И чудилось нам, что гуляем мы по Парку культуры имени Горького в Москве, одетые в приличные костюмы, а наши дамы в бальные платья. И что люди на берегу пруда кормят сдобными булочками селезней, а пестрые павлины, важно гуляющие на газонах, кокетливо распускают хвосты.

Но все когда-нибудь кончается. Чтобы наших подруг не изувечили, мы решили взять огонь на себя. Поколдовав со взломанным замком, вновь заперли пленниц в камере и, возвратившись в свою, уселись на верхние нары в ожидании расплаты. Она не заставила себя долго ждать.

В проломленный намордник нам было видно, как по зоне запрыгал луч фонарика, приближаясь к карцеру. Загремел засов. Послышался шум в коридоре. Это женщина-надзиратель решила нанести нам очередной визит. Вбитый между дверью и полом лом не дал проникнуть в помещение. Фонарик стремглав побежал обратно. Через некоторое время зона озарилась яркими огнями. Множество человеческих фигурок бежало по направлению к карцеру. В руках карабины и автоматы. Мы знали, что будет сейчас.

Внутри слегка похолодело. Решили свою жизнь отдать подороже. Я взял доску от намордника, Витя металлический прут, Коля напряг свои пудовые кулаки. Входная дверь разлетелась под ударами прикладов. Вместе с морозным воздухом в коридор ввалились солдаты. Дверь в камеру открыли ключом. Сочный перегар, озверевшие лица. Среди них перекошенное дикой яростью лицо полковника Фемидова. Теперь терять нечего. Тройным ударом бьем первого ворвавшегося в камеру. Он падает. Остальные назад.

Огонь! кричит полковник, вынимая длиннющий маузер из деревянной кобуры. Из коридора засверкал огонь, затрещали автоматы. Пули прошивали нары, как иголки шелковую материю. Только позже мы поняли, что солдаты специально стреляли мимо для устрашения, так как был приказ взять нас живыми.

Мы лежали на животах, закрыв головы руками. Ослепленные. Оглушенные. Не зная, на каком мы свете. Чьи-то руки сбросили нас на пол. Инстинкт самосохранения заставил изловчиться и сунуть ноги в обувь. Я попал в Витькины резиновые сапоги, а он в мои валенки. Пинками нас выбросили на снег и волоком потащили на вахту. Так началась расплата за бурную любовь.

Наручники! орал полковник. Самозажимающиеся наручники (руки назад) первому надели Коле. Потом его кисти положили на стол и торцом скамейки ударили по наручникам сверху. Наручники сомкнулись. Раздался хруст костей. С Колиного лба закапал пот. Ту же процедуру последовательно проделали с Витей и со мной. Трещали кости запястий. Трудно забыть этот хруст. Потом нас повалили на пол и долго били громадным замком, снятым с двери камеры, и еще какими-то тяжелыми предметами. Изрядно устав, наши воспитатели решили отдышаться. Полковник в это время звонил по телефону на головной24:

  Сейчас к вам пришлем трех архаровцев. Побег затеяли, мерзавцы. Примите, как следует. Подготовьте рубашечки! Чахотка, веди их на головной!

Очухавшийся от тройного удара, надзиратель по кличке Чахотка, дрожа от злобы, взял автомат.

В случае чего, сам знаешь...

Чахотка радостно закивал.

В нижнем белье (а я еще и в резиновых сапогах на босу ногу) мы вышли на тридцатиградусный мороз. Впоследствии я мысленно благодарил судьбу за зверское избиение, так как искренне полагал, что наши изуродованные, в кровоподтеках, разгоряченные тела только благодаря этому не превратились в лед во время мучительного десятикилометрового марафона. Руки, зажатые наручниками, походили на надутые хирургические перчатки, пальцы которых торчали во все стороны, как сардельки. Каждый шаг отдавался мощным разрядом тока в искалеченных руках. А сзади упорно глядел нам в спины автомат пьяного и злобного Чахотки. Не дай бог поскользнуться!

Рассвело. Тайга, окутанная инеем, безмолвно наблюдала за происходящим. Мы стояли возле головного в стороне от тропинки, а Чахотка, оставив нас, ушел распорядиться на вахту.

Заходи! выглянув, махнул он Коле.

В заиндевевшем окне еще горел свет, и нам смутно были видны движущиеся внутри силуэты.

Теперь необходимо сделать небольшое отступление, дабы рассказать несведущему читателю о том, что представляет собой смирительная рубашка, применявшаяся в большинстве лагерей и тюрем. Это простейшее приспособление длиной в человеческий рост для усмирения лиц, не особо уважающих режим местного учреждения, изготовлено из прочного холста. На плечах закреплены металлические кольца. Рукава зашиты наглухо, и от них тянутся длинные лямки. На подоле рубашки, в районе щиколоток, также пришиты лямки. Рубашка надевается через голову, ноги связываются нижней лямкой. Руки загибаются за спину, и лямки, пришитые к концам рукавов, продеваются в кольца на плечах и с силой оттягиваются обратно вниз. Кисть правой руки фиксируется у левого плеча, а левой у правого. В таком положении все аккуратно  закрепляется. Затем следует классический удар ногой в поясницу, и испытуемый валится на живот. После этого концы лямок от связанных ног соединяются с концами "ручных" лямок и стягиваются. Момент нагрузки зависит от силы и усердия индивидуума, проводящего данный эксперимент. Наказуемый приобретает форму, которая на тюремном сленге называется ласточка. По инструкции на этом все должно и закончиться. Но ретивые рационализаторы считают, что этого не вполне достаточно и эффективность наказания неизмеримо возрастет в случае грамотного продолжения программы. В лямки вставляется палка, и приготовления к экзекуции можно считать законченными.

Теперь остается только вращать эту палку, и натягивающиеся лямки начнут придавать телу ту или иную форму в зависимости от фантазии, темперамента и усердия воспитателя. Можно просто немного повернуть палку и посмотреть ласково в обезумевшие от боли глаза, насладиться надрывным криком. Можно повернуть палку подальше, и тогда подопытный захлебнется и захрипит, так как вырезом воротника рубашки пережимается горло. Но здесь надо быть начеку, потому что зажимается сонная артерия и испытуемый может потерять сознание раньше, чем почувствует настоящую боль. Еще поворот, и начнет трещать позвоночник. Чуть больше усилие, хруст и...

Ах, слегка перестарались, растерянная, дружелюбная улыбка. Зачем теперь оставлять живым такого человека? Ведь будет мучаться, болезный, всю жизнь...

Обычно рубашку должны применять в присутствии врача, но большинство лагерных специалистов игнорируют это правило, так как прекрасно набили руку на этом деле и отлично умеют совмещать сразу обе профессии.

Итак, в окне мелькнула Колина тень, потом возня, дикий крик, совершенно не похожий на Колин голос. Наконец хрип и тишина.

Затянули, облегченно произнес Витя. Скоро мы.

Сейчас я пойду, простонал я. У меня ноги в резиновых сапогах. Кстати, твоих.

А у меня руки сейчас отвалятся.

А у меня и руки, и ноги.

Так мы торговались потому, что кончилось терпение. Потому что даже смирительная рубашка была для нас радостным избавлением от тех мучений, которые испытывали мы, стоя в стороне от дороги по пояс в снегу в одном нижнем белье, с непокрытыми головами, с изуродованными руками.

Дверь вахты открылась, и сквозь неплотно пригнанные доски ворот мы увидели, как двое надзирателей, сгибаясь под тяжестью носилок с Колей, вынесли их и потащили вглубь зоны.

Ты! ткнул пальцем в сторону Вити выглянувший Чахотка. Витька радостно нырнул в открытую дверь. Я остался один. Боль уже притупилась, хотелось умереть. Может, в рубашке задушат? Хорошо бы.

Наконец-то! Моя очередь. Безразлично вытаскивая из снега чужие, негнущиеся ноги, я двинулся к двери. Через минуту был уже в тепле. Понять мое блаженство будет трудно. Да я и сам мало что понимал. Вокруг недовольные лица надзирателей. И я виновато озираюсь. Ведь все эти замечательные для своих семей люди, любящие мужья, заботливые отцы, вынуждены по моей вине делать гнусную работу, хотя нельзя не признать, что она выполняла роль некоего развлечения в их серой и однообразной северной службе.

Наручники бережно сняли вместе с кусками моей кожи. Я бессмысленно уставился на бесформенные сине-лиловые подобия рук и подумал, что если останусь жив, то мне их непременно ампутируют.

Неоднократно после войны я встречал людей, которые беззаботно управлялись двумя оставшимися культями, а в Музее Революции в зале подарков Сталину своими глазами созерцал созданный из мельчайшего разноцветного бисера ковер, который изготовила для вождя безрукая женщина, годами нанизывая бисеринки на нити с помощью пальцев ног. Интересно, успеют ли за время моей отсидки придумать механические протезы. Времени же много...

Поймал себя на мысли, что все это чушь: сейчас мне сломают позвоночник, и руки уже никогда не потребуются.

Тем временем надзиратели распутывали узлы лямок смирительной рубашки. Как же ее сняли с Вити не развязывая? Очевидно, только слегка расслабив лямки, стащили через голову с бесчувственного тела. Наконец все готово. Я вытянул вперед голову, чтобы им было удобнее надевать. Завязали руки, через спину вытянув их к плечам. Связали ноги. Удар в спину привел меня в горизонтальное положение. Подтянули ноги к голове. Вставили палку и присели отдохнуть.

Начнем? спросил один.

Давай, нехотя ответил другой. Остальные с унылой скукой наблюдали за происходящим.

Внезапно все мое тело стало огромным, а кожа, покрывающая его, сжалась до мизерного размера. Чувствовал, что выползаю, выскальзываю из своей кожи. Потом перехватило дыхание. Свет померк. Очнувшись, я понял, что меня облили водой. Лямки были распущены. Один из надзирателей укоризненно покачал головой:

Что ж ты сразу вырубаешься? Так не годится. Ведь боль не почувствуешь и урок не впрок. Давай, браток, еще раз.

Экзекуцию повторили, но с тем же успехом. Опять я вырубился до наступления настоящей боли. Обескураженные и обиженные, ребята принялись меня уговаривать:

Да ты успокойся, не напрягайся. Не видишь разве, что ничего не получается? Придется еще раз. На, покури!

И в рот мне огнем вперед сунули папиросу.

Но и в третий раз их ожидала неудача. Разочарованные и утомленные, они сорвали с меня рубаху вместе с бельем. Подняться я уже не смог. Даже шевельнуться. На прощанье меня угостили несколькими ударами деревянным молотком по пяткам чтоб больше не бегал, водрузили на носилки и потащили в зону. Опять в карцер. На этот раз на территории лагеря, но в отдельном ограждении. Открыв камеру, с носилок швырнули на нары, закрыли и ушли.

Скосив глаза, я увидел своих друзей, ставших за эту ночь такими родными, такими близкими. У Коли было черное лицо. Такая кожа бывает, когда прищемишь палец. А Витька перестал говорить. Он только мычал и хлопал ресницами. Оба были неподвижны. Сколько времени мы так пролежали установить невозможно. Но вдруг Колька-негр, слегка приподняв голову, сказал:

  А что, братцы, если бы мы заранее знали всю программу, решились бы снова податься к девчатам?

Да! Да! Да! изо всех сил заорал я хриплым шепотом.

Муа! Муа! Муа! промычал Витька.

После этого мы долго лежали молча, вспоминая горькие прощальные слезы случайных и безымянных подруг-проказниц, имена которых впопыхах не узнали и не узнаем никогда.

На наши глаза тоже навернулись слезы...

 

 

                                                                  Окончен процесс и нас выводили,

                                                                  Ты что-то хотела мне взглядом сказать,

                                                                  Глаза твои страстно кричали, любили,

                                                                  Но приговор был меня расстрелять.

 

                                                                                               Из тюремного фольклора

 

СУД

 

Постепенно жизнь вошла в обычную колею. Витька заново  учился говорить. Колькино лицо начало принимать нормальный синюшный оттенок. Мои руки изменили свою форму почти до нормальной. Переломы срослись. Раны зажили. Самое интересное, что все это произошло без участия медиков, за неимением таковых на зоне.

Правда, был один фельдшер из заключенных, который по причине смерти предыдущего вступил в эту должность всего лишь месяц назад. До этого он работал на лесоповале сучкосбором. Его основная обязанность заключалась в том, чтобы раскалывать симулянтов и освобождать от работы только тяжело больных. Под вечер к нему на прием в медпункт выстраивалась очередь желающих измерить температуру.

Но фельдшеру был предписан начальством строгий лимит освобождать от работы не более десяти зеков в день. А желающих увильнуть было намного  больше. К тому же на зоне присутствовали лица, которых не освободить было невозможно. Но, нарушив лимит, фельдшер рисковал остаться без теплого места. С другой стороны,  невнимательное отношение к лицам могло привести к более суровым последствиям. Приходилось крутиться.

Первоначально новоиспеченный лекарь при измерении температуры зорко следил за тем, чтобы лукавые пациенты не терли ртутный кончик градусника, не подогревали его сигаретой и не производили других противоправных, с его точки зрения, манипуляций. Но с таким методом вписаться в лимит не удавалось. Будучи натурой творческой, он придумал другой способ снизить процент заболеваемости на зоне. Всем приходящим, кроме лиц, он прописывал одно и то же лекарство пурген (от запоров) и заставлял выпить на месте по десять таблеток. Измученные, посиневшие пациенты, вынужденные каждые полчаса бегать до ветру, надолго забывали дорогу в медпункт.

Поработав терапевтом, наш фельдшер начал осваивать хирургию. Нарывы и всякую другую мерзость он запросто научился отрезать ножом, предварительно густо намазав эпицентр йодом. Естественно, ни о какой анестезии не могло быть и речи. Постепенно очереди в медпункт сократились до минимума. Нас лечить он отказался наотрез, заявив, что все пройдет само собой. Как ни странно, он оказался прав.

Заведующим карцера на этой зоне был заключенный Никола Шрам. Шрам это не фамилия. Это кличка, которая возникла в связи с присутствием на шее заведующего натурального шрама. Будучи ранее вором в законе и натворив у братков каких-то дел, он переметнулся к сукам. Проштрафившись и там, свалил к махновцам, кои и составляли основную часть контингента этого головного лагпункта.

Но не всегда ему удавалось удачно проскользнуть из масти в масть. В результате своих перебежек шестидесятилетний Шрам кроме перепиленной шеи (неизвестно даже, на чем держалась его голова), имел еще несколько десятков отверстий на теле, металлические пластинки в черепе и вообще был похож на кухонный дуршлаг. Он ненавидел всех, кроме себя, и одним из любимейших его занятий были ехидные переговоры с нами.

В нашей скромной обители было две двери. Сначала открывалась деревянная, потом решетчатая из металлических прутьев. Открыв деревянную, Шрам усаживался перед решетчатой на табуретку и, заложив ногу за ногу, доставал папиросу, прикуривал и начинал пускать дым прямо в камеру. Нервы не выдерживали.

Шрам! Ты же бывший ворина. Неужели в тебе не осталось и капли воровской крови? Дай же покурить, гад!

А другую игрушку пососать не хотите? с удовольствием затягиваясь, цедил сквозь зубы Шрам.

  Ну, тварь, доберемся до тебя!

По субботам Шрам приводил к себе в гости дежуривших в эту ночь двух-трех надзирателей. Прямо в коридоре на стол ставили флаконы с "Тройным" одеколоном, воду для запивки, нехитрый закусон. Начиналась вакханалия. Деревянную дверь, естественно, открывали, чтобы мы могли насладиться получаемым ими удовольствием. После принятия внушительной дозы одеколона у сотрапезников вскипала кровь. Кулаки начинали чесаться. Тогда они открывали  вторую, решетчатую дверь и некоторое время успешно выполняли сложные тренировочные упражнения по боксу, в качестве реквизита используя наши тела.

По весу мы значительно уступали упитанным противникам. По правовым последствиям тоже. После упражнений в смирительной рубашке в лучшем случае удавалось дойти под конвоем до бани. Казалось, если нас поставить друг за дружкой, как кости домино, и толкнуть одного, то другие попадают сами. Зато оппоненты, каждый день болтаясь на турниках, проходили  нешуточную физическую подготовку. Кроме того, у них под рукой находились некие вспомогательные "гимнастические" атрибуты в виде тяжелых замков, гирь и ломиков. Нетрудно догадаться, кто постоянно выходил победителем.

Но нет худа без добра. После каждой субботней порции оздоровительных упражнений напрочь пропадала проклятая бессонница, мучавшая нас по будням. В ночь на воскресенье спалось неимоверно крепко и смачно. Правда, несмотря на здоровый сон, прелюдия к нему доставляла нам гораздо меньшее удовольствие. А посему в ходе короткой сходки решено было удавить Шрама, благо, шея его предрасполагала к этому.

Используя моменты, когда наблюдение отсутствовало, мы, разорвав свое нижнее белье на полоски (в камере было очень тепло), сплели из них прочную веревку. Буквально за пару часов все было готово. Теперь необходимо дождаться пятницы. По пятницам Шрам водил нас в баню и сам мылся вместе с нами. В бане он выдавал по кусочку мыла и тяжеленную деревянную шайку для воды. Решено было намылить веревку, сделать самозатягивающуюся петлю, накинуть Шраму на шею и, упершись в скамейку, втроем изо всей силы затянуть ее. Все это необходимо было сделать быстро, в то время, пока Шрам мылит себе голову и не имеет возможности заметить наши манипуляции. Под завязку, для страховки, решили долбануть его по башке шайкой.

К сожалению, наша затея закончилась неудачей. Почувствовав на своей шее инородный предмет, Шрам с такой силой крутанул головой, что, держась за веревку и слетев со скамейки, мы втроем распластались на кафельном полу, заставив его минут пятнадцать хохотать над этим конфузом. Вечером, после получения внеурочной порции спортивной зарядки, униженные и оскорбленные, мы были потрясены внезапным благородством нашего подопечного.

Когда наша троица лежала на нарах, ощупывая и зализывая синяки и ссадины, открылась деревянная дверь, и вместе с кружкой воды и куском хлеба глава карцера просунул через решетку и положил на пол пачку махорки, коробок спичек и солидный обрывок газеты для свертывания цигарок. От счастья был тут же пересмотрен приговор и мера наказания заменена на условную.

 

                                      Новый год! порядки новые,

                                      Колючей проволокой лагерь обнесен.

                                      Со всех сторон глядят глаза суровые,

                                      Над головою меч смертельный занесен...

 

Наступал 1953 год. В новогоднюю ночь один из надзирателей, по кличке Юродивый, принес нам два флакона Тройного одеколона и банку свиной тушенки. Он и раньше частенько заходил в карцер, располагался перед открытой дверью в нашу камеру и, коротая время своего ночного дежурства, рассказывал о своем сыне, который заступившись за знакомую девушку, получил срок и отбывал его где-то в Якутии. В экзекуциях Юродивый никогда участия не принимал. И вообще был не от мира сего.

Не мудрствуя лукаво, мы тут же водой разбавили одеколон, который моментально стал походить на мыльную пену, и принялись традиционно справлять сей праздник, горланя тюремные песни в промежутках между тостами. А когда хмель окончательно задурманил сознание, принялись водить хоровод вокруг воображаемой елки и плясать цыганочку.

В паузах между приключениями и праздниками своим чередом продвигалось следствие. Водили на допросы, учиняли очные ставки, проводили следственные эксперименты. Все, как полагается. Итог не заставил себя долго ждать.

 

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ:

 

...В мешке у з/к Сечкина обнаружен поджаренный фрагмент человеческого тела с нанесенной на нем татуировкой в виде надписи: Не забуду мать родную. Аналогичная татуировка имелась на правой голени з/к Бизенкова Юрия Михайловича, бежавшего из исправительно-трудового лагеря Устьвымьского управления одновременно с з/к Сечкиным...

Сечкин обвиняется в предумышленном убийстве с целью употребления тела потерпевшего в пищу. Заявление Сечкина о том, что потерпевший сам покончил жизнь самоубийством, является неосновательным...

...Кроме этого, Сечкин принимал участие в воровских сходках, которые  дезорганизовывали работу администрации лагеря, подстрекал заключенных к неповиновению. Сечкин входил в бандитскую группу, целью которой было осуществление убийства начальника лагеря Столова, старшего надзирателя Иванова, фельдшера Шуркус, поваров общей кухни Ужакина и Круподер. Как видно из показаний свидетеля Магомедова, Сечкин входил в эту бандитскую группу, которая на вооружении имела самодельные ножи и пики, которые хранились в специальных тайниках, но после раскрытия преступного сговора были уничтожены

Сечкин обвиняется в соучастии в подготовке к убийству...

Кроме этого з/к Сечкин и з/к Бизенков 10 марта 1952 года совершили побег из...

Сечкин обвиняется в организации, подготовке и осуществлении побега... И так далее.

 

Наконец, предварительное следствие по обвинению нас в тяжких лагерных преступлениях было закончено. Помимо действительных грешков для пущей верности нам были вменены в обвинение убийства, грабежи, бандитизм, саботаж. В те сказочные времена смертная казнь из Уголовного кодекса была исключена. Но шаловливая Фемида изредка, в виде исключения, в качестве действенной воспитательной меры, позволяла себе некоторые вольности, благодаря которым в лагерях, в назидание остальным, приводили в исполнение смертные приговоры лицам, исправление которых иными методами оказалось безрезультатным. Лица эти были осуждены специальными лагерными судами, более известными под коротким названием спецлагсуд.

Судебное заседание по нашему делу должно было проходить в клубе дивизиона головного лагпункта. Все шестнадцать подсудимых были собраны вместе и доставлены в клуб. С любопытством разглядывали мы развешенную на стенах наглядную агитацию, призывавшую к бдительности в борьбе с врагами народа, коими мы и являлись.

Нас разместили вдоль торцевой стены, предварительно сковав наручниками по четыре человека. Мои неразлучные друзья Витя и Коля оказались в одной связке со мной. Коля, лицо которого после предыдущей экзекуции приняло почти сносный оттенок, был прикреплен к моей левой руке, а Витя, умевший уже довольно членораздельно выговаривать некоторые слова, к правой. Четвертого я видел в первый раз. Перед нами стоял стол со стульями для судей, а по бокам и в зале находились солдаты, которые одновременно играли роль публики.

Встать! скомандовал командир дивизиона.

Зал нехотя поднялся. Появились члены суда. Впереди с папками бумаг о чудо! шла тоненькая девчушка с огромными, по-детски наивными голубыми глазами. Она деловито разложила папки и уселась в конце стола, покусывая кончик карандаша. Я не увидел, а скорее почувствовал, как внезапно напряглись спины моих товарищей по несчастью. Оглушенные и ошеломленные появлением в заплеванном, прокуренном, пропахшим перегаром Тройного одеколона зале прекрасной феи, этим лепестком необыкновенного цветка, залетевшим в мусорную яму, нежным созданием, источавшим аромат свободы, родного дома и прелестного, зовущего и одурманивающего женского тела.

Ради этого сумасшедшего мига перспектива расстаться с жизнью моментально отступила на второй план. Наши восторженные взгляды упорно буравили молоденькую секретаршу, и под их воздействием она, сначала робко и исподтишка, стала поглядывать на серую, однородную массу, одетую в унизительное лагерное тряпье. Позже, видимо немного осмелев, она провела более детальное обследование и, очевидно, установила, что мы все-таки отличаемся друг от друга.

Суд больше для нас не существовал. Машинально отвечая на вопросы, мы отводили глаза от прекрасной незнакомки только лишь для того, чтобы, переглянувшись между собой, выразить свое восхищение...

Человеческая память частенько сохраняет события или образы, которые хотелось бы забыть. Но иногда она милостива к нам, так как помогает хранить и нечто прекрасное. Вот и сейчас я забираюсь в потайные уголки своей памяти, и возникает странный образ...

Глаза! Только одни глаза! Глаза, в которых горечь и недоумение, страх и сочувствие, боль и сострадание. Глаза, которые укоряют и умоляют, обвиняют и прощают, ненавидят и обожают. Память не желает воспроизводить овал лица, очертания губ, цвет волос. Только глаза глубокий, внимательный взгляд.

Целую неделю нас водили на суд. Целая неделя счастья! Последний день мы почуяли сразу. Кроме солдат с карабинами, в зале появились автоматчики. По бокам, для пресечения любых поползновений с нашей стороны, были установлены два пулемета, а стоявшие вдоль стен собаководы едва сдерживали злобно рычащих псов. Это был конец. Конец мечты, конец жизни. Словно сквозь вату слышим голос судьи:

...Приговорить к высшей мере наказания расстрелу. Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит. Привести в исполнение немедленно.

В этот момент я увидел голубые глаза, впившиеся в меня. Казалось, что они горели неистребимой, пылкой страстью. Они кричали немым криком! Они рыдали без слез!

Суд уже удалился, и командир дивизиона подошел к застывшей девушке, взял ее под руку и вывел из зала.

Вынесите стол из зоны огня! деловито отдавал приказания стрелкам командир взвода.

Ты ведешь огонь сюда, ты сюда, а ты сюда, тыкал он пальцем в каждую из наших четырех групп.

Увидев направленные на нас карабины, мы поспешно коснулись руками друг друга, что означало последнее рукопожатие.

По врагам нашей Родины, огонь!.. Засверкало, загремело. Без всякой боли я провалился в темноту.

Внезапно я почувствовал, что существую. Стало страшно. Оказывается, есть потусторонняя жизнь. А я-то, придурок, не верил ни во что. Теперь вот расплачивайся за это. Как начнут в Аду жарить на сковороде!

В том, что в случае существования ТОГО света мое появление в Аду неизбежно, я нисколько не сомневался.

Чуть-чуть приоткрыв глаза, я вдруг увидел перед своим носом солдатские сапоги. Моментально все понял. Я еще на этом свете. Очевидно, просто не добили. Ведь я живучий. Поспешно закрыл глаза. Затаил дыхание. Увидят добьют. А так есть надежда. Придется же хоронить. Наверняка не потащат нас по четверо в наручниках. Точно снимут. Может, повезет?

Внезапно зашевелился наручник на правой руке. Я скосил глаза. Надо же! Витька живой! Вслед за ним дернулся наручник на левой. Колька тоже!

Все живые. Медленно, как в полусне, начинаем подниматься. В полуметре над нашими головами стена прошита пулями. Встали. Солдаты снова внесли стол. Выходит председатель суда. На этот раз один. Читает:

Руководствуясь статьями такими-то и такими-то, суд заменил всем осужденным высшую меру наказания лишением свободы на двадцать лет и лишением гражданских прав на пять лет.

Всеобщий вздох облегчения и дикая радость. Такое бывало. Частенько после оглашения первого приговора радио управления вещало на местные лагерные командировки и подкомандировки о приговоренных к расстрелу опасных преступниках, что на какое-то время снижало криминальную обстановку в зонах. Публично игнорировать закон иногда стеснялись. И устраивали такой вот спектакль.

Председатель ушел. Наши конвойные, резонно решив, что суд определил нам явно недостаточное наказание, вознамерились добавить своими силами. А посему, сняв для удобства наручники, они принялись избивать нас прикладами карабинов, сочетая принудительную добавку к приговору с традиционной разминкой. А мы, чрезвычайно довольные исходом дела, изворачивались на полу, подставляя под удары менее значительные части тела.

Я вместе со всеми остальными старался как можно чаще подставлять руки. Но не всегда это удавалось. И когда ненароком  получал удар по незащищенной голове, из глаз стремительно сыпались искры, а потом, как в замедленной съемке, они тормозили свой бег и выстраивались в овальные фигуры, в точности повторявшие форму полных отчаянного страдания глаз девушки.

И я был счастлив!

 

 

                                                                           А что у нас? Те самые бараки,

                                                                           На нарах сотни бьющихся сердец,

                                                                           Горит свеча, и в темном полумраке

                                                                           Вздыхаем мы: Да скоро ли конец?

 

                                                                                                Из тюремного фольклора

 

ДАЧА

 

Ну, братки, вот везуха подкатила! Сейчас наверняка на зонах поминают наши души. Вот хохма будет, как приедем! радовался Чума, размахивая руками с перебитыми пальцами.

  Не рано ли радуешься, Чума? возразил Колючий. Много ты видел тех, кого объявляли в расстреле?

Да вроде никого, почесал в затылке Чума.

То-то, никого. А куда они подевались, знаешь?

На Магадан, наверно, киданули.

А ты ничего не слышал про бугановскую дачу? поинтересовался Колючий.

Да что-то краем уха слыхал, с сомнением произнес Чума.

Так вот, там они все. Не дай бог и мы туда загремим. Уж лучше бы разменяли.

Нас всех, шестнадцать человек осужденных спецлагсудом, поместили в ту камеру карцера, в которой еще сегодня утром сидели мы втроем. Шрам притащил курева на всех и всячески заискивал перед нами. Но, несмотря на это, участь его была решена.

Говорят, Шрам, ты наших братков забижал. Нехорошо это. Некрасиво. Ведь старый, пес! Неужто не поймешь, что ты уже труп?   взглянул на него Колючий.

  Мусора заставляли... понуро промолвил Шрам.

У мусоров своя работа, а у тебя своя. И так в дерьме по уши. Ну, тебе виднее...

Колючий был довольно авторитетным вором в законе. На вид ему можно было дать лет пятьдесят. Худощавый, с крючкообразным носом, внешностью он напоминал Бабу Ягу. Несмотря на свой возраст, Колючий был необычайно подвижен, превосходно бил чечеточку, великолепно пел блатные песни, с заводным азартом играл в карты. За свою жизнь он перепробовал все воровские специальности, но в последние годы остановился на взломе сейфов. Медвежатник25 он был отменный. Недаром родился и жил в городе мастеров Туле. Но гастролировал по всему Союзу. За свои пять ходок Колючий отсидел в общей сложности пятнадцать лет. Привычка всегда давать собеседнику высказаться, спокойно разобраться в любой ситуации, неторопливо излагать свои мысли снискала Колючему уважение всех окружающих его воров. Он был справедлив в спорных ситуациях и непримирим к нарушителям воровского закона.

Полную противоположность Колючему представлял из себя Чума. В свои двадцать семь лет он был чрезвычайно суетлив. В спорах азарт преобладал над разумом. С запальчивостью отстаивая свою точку зрения, он редко обращал внимание на доводы оппонента. Чума был майданником26 и обычно трудился на вокзалах и в поездах, хотя внешность его нисколько не предрасполагала к данной деятельности и немало осложняла ему работу по специальности. Как только круглолицый, небольшого росточка, непоседливый, с резкими, угловатыми движениями и бегающими глазками Чума появлялся на вокзале, пассажиры начинали поближе придвигать к себе свои чемоданы, судорожно хвататься за сумочки и всем своим видом демонстрировать полную готовность к отражению возможного посягательства на их вещи со стороны этого юркого человечка. Несмотря на это Чума был сметлив и удачлив. Поэтому эта ходка была у него первой.

Тебе виднее, повторил Колючий таким тоном, что всем стало ясно: Шрам больше не жилец.

Про бугановскую дачу слышали все, но достоверно про нее не было известно ничего. Обычно такой контингент, как наш, долго на одной зоне начальство старалось не держать. Слишком много хлопот. Тут и побеги, подкопы, отказы от работы, разборки и многое другое. Поэтому раскатывали урки по всему Советскому Союзу и, каждый раз приезжая на новое место, собирали сходку и рассказывали на ней о положении в тех местах, в которых успели побывать.

О жизни в различных лагерях было известно всем. Устьвымьлаг, Китойлаг, Каргопольлаг и множество других  представляли собой отдельные управления, жизнь в которых зависела от расторопности и характера начальства. Управления в свою очередь делились на головные, командировки, подкомандировки. Сеть лагерей покрывала весь Союз. Особенно густо было на Колыме, в Якутии, в Архангельской и Вологодской областях. Средняя Азия по количеству лагерей не отставала от северных регионов. Но единственное место, информация о котором была покрыта мраком, бугановская дача. Ни один человек не вернулся оттуда. Зловещие слухи ходили об этом учреждении. Предполагали, что это нечто вроде Освенцима.

Утром надзиратели вывели всех за вахту, где нас ожидал усиленный конвой. В карцере под нарами, с затянутой петлей на шее, осталось лежать бездыханное тело Шрама.

Куда двигаем, начальник? поинтересовался Чума.

На Кудыкину гору, с насмешкой огрызнулся начальник конвоя. Встань в строй! вдруг окрысился он на замешкавшегося Чуму.

Шли весь день. Под вечер остановились на заснеженном берегу какой-то речушки.

Вот и пришли, заулыбался начальник. Здесь вам покажут, где раки зимуют. И Шрам вам отрыгнется, и все остальные.

Через небольшой мостик навстречу нам, не торопясь, вразвалку, шагали люди с автоматами в военных полушубках, но без погон. Жесткий взгляд исподлобья. Пружинистая походка.

Привет, начальнички! заулыбался Коля. И в тот же момент удар приклада автомата сбил его с ног.

Весело стало? Сейчас рыдать будешь!

      Мгновенный профессиональный прием и Николай, сложившись пополам, неподвижно застыл на снегу.

Поздравляю! врастяжку манерно произнес один из вновь прибывших конвоиров. Поздравляю с благополучным прибытием на дачу. Поднимайте своего зубоскала и вперед! И если кто-нибудь из вас откроет свой поганый рот, я всажу ему туда с десяток отличных свинцовых пилюль. Надеюсь, все понятно?

Да, нам стало все понятно. Такую изысканно-издевательскую речь, вместо топорных, коротких фраз мы на зонах еще не слышали. Этих шестерых не сравнить с теми увальнями-надзирателями, которые до сих пор нам встречались. Там жестокость проявлялась от скуки, для самоутверждения, по привычке. Порой она сменялась добродушием, участием, сочувствием. Надзиратели, конвоиры, начальство все обладали различными чертами характера. Были злые и добрые, глупые и умные, скептики и доверчивые, жадные и щедрые, пессимисты и оптимисты. Здесь все шестеро были одинаковы, как роботы. Беспощадный стальной блеск глаз, уверенная настороженность, моментальная реакция и ничего человеческого.

Подняв Николая, в сопровождении нового конвоя мы побрели по тропинке, протоптанной в тайге. Наши бывшие конвоиры ушли в обратном направлении. По дороге несколько раз встречались пикеты, которые никого не охраняли. Но абсолютно очевидно было, что пришли они сюда не просто погулять в лесу. И на ловцов-охотников за побегушниками мало походили. Экипировка не та. Да и не ходили они по тайге, а чинно располагались по три-четыре человека возле небольших шалашей у костров, провожая нас настороженным взглядом, и лица у них были точно такие же, как у наших конвоиров. Очень странно!

Примерно через час ходьбы показались сторожевые вышки зоны. Все, как и везде. Только нас повели не на вахту, а в административный барак. Узкий коридор. Справа кабинеты и один кабинет в торце. На дверях таблички. Машинально читаем. На торцевой табличке Начальник подразделения Буганов В. И. Так вот она, бугановская дача!

В кабинете за массивным столом сидел офицер в форме старшего лейтенанта внутренних войск.

Привели? поднявшись и выйдя из-за стола, спросил он у конвойных.

Полное молчание в ответ. Мы поставили Кольку на ноги и поддерживали его с двух сторон.

Теперь появилась возможность разглядеть легендарную личность, представшую перед нами. Владимир Ильич (!) был человеком среднего роста с покатыми плечами, лет пятидесяти пяти. Огромный живот. Круглое, испитое лицо. Мясистый, с ноздреватой кожей нос. Маленькие, злобные, с хитрецой глазки. Обвисшие щеки. Рот гузкой. Особенно привлекали взгляд его громадные, мощные кулаки, которыми заканчивались короткие руки.

А с этим, что? кивнул он на Кольку.

Словоохотливый, односложно ответил начальник конвоя.

Ну, язычок мы быстро подрежем. Подучите его немного свободу любить, а потом в карцер. Хотя нет... Подождите. Тут ко мне с последнего призыва прислали. Будем проводить воспитательный процесс комплексно. Кузнецов! крикнул он, приоткрыв дверь кабинета.

Из коридора вбежал молоденький солдатик лет двадцати.

Слушаю, товарищ начальник!

Кузнецов! с пафосом начал воспитательную речь Владимир Ильич. Заключенные, которые стоят перед тобой, отпетые головорезы. Закон слишком гуманен и не в состоянии повлиять на этих подонков. Расстрел отменен, а исправить их невозможно. Ну, дали им по двадцать лет, а у них и раньше было по двадцать. Им плевать. Они привыкли к зоне и прекрасно чувствуют себя здесь. Они даже смерти не боятся. Мы должны, мы просто обязаны создать им такие условия, чтобы те, кто останется в живых, падали в обморок от страха при одной мысли о возвращении сюда. Ты все понял?

Так точно, товарищ начальник, ответил солдатик.

Тогда начнем практические занятия. Ну-ка вмажь как следует вот этому разговорчивому! заулыбался Буганов.

Новоиспеченный надзиратель, переминаясь с ноги на ногу, испуганно хлопал глазами.

В то время, когда весь наш народ грудью защищал свою Родину, эти мародеры грабили, убивали, насиловали наших жен, матерей, сестер! Бей, гад!

Солдат нерешительно сделал несколько шагов и, подойдя к еле стоящему на ногах Коле, слегка ударил его в левую скулу.

Разве так бьют? возмутился начальник. Смотри, как надо!

И мощным ударом громадного кулака в подбородок он отправил в нокаут своего подчиненного. Перевернувшись через голову, солдатик врезался в стену.

В наших рядах произошло оживление. Конвой приподнял автоматы.

Теперь, надеюсь, ты хорошо стал меня понимать? потер Владимир Ильич правую руку. Поднимайся! Повторим упражнение!

Ошарашенный солдат, сплюнув кровавый сгусток, с трудом поднялся на ноги, встал в позу и, размахнувшись, со всей силы ударил Колю в солнечное сплетение. Коля сложился пополам.

Вот это уже лучше! А теперь говоруна посадишь в карцер. Выпиши постановление на двадцать суток. Остальных по одному отведешь в седьмую. Кликни там Макарова и Ганичева. Пускай этим тоже пропишут, для начала, усиленный паек. Но умеренно. Чтоб смогли завтра выйти на работу. И смотри у меня! Вздумаешь жаловаться только себе самому. Почтового отделения здесь нет. Закон тайга, хозяин Буганов! хохотнул он.

Сначала увели Колю. Остальных поставили в коридоре лицом к стене. Пришли два надзирателя. Открыли одну из дверей.

Первый, заходи!

Первым в шеренге оказался Леха Нос. Лехе было лет тридцать. Имея два высших образования, он был знаменитым домушником. Правда, очень стесняясь своей наружности, он всеми силами старался не испугать случайно оказавшихся дома жильцов квартир, которые ему предстояло обчистить. А причины для испуга были весьма основательны. Голова, напоминающая тыкву, огромный горбатый нос, над которым навис узкий лобик. Вечно слезящиеся, выпученные, посаженные рядом друг с другом глаза с воспаленными красными веками без ресниц. Подернутая верхняя губа, из-под которой торчат два огромных, переплетенных между собой передних зуба, расплывшееся во всю левую щеку родимое пятно. Вместе с тем по характеру Нос был мягчайшим, робким, добрым и по-своему отзывчивым человеком. Ни его внешность, не нуждающаяся в особых приметах, ни характер не располагали к той деятельности, которой он занимался.

В результате всего этого с ним происходили различные казусы. Вся камера каталась со смеху, перечитывая по несколько раз его приговор, в котором описывались все нелепости, происходящие с его участием.

Как-то раз во время ночного проникновения в квартиру, вскрыв отмычками дверь, Нос снял калоши, дабы не испачкать пол, чисто вымытый хозяевами, и заглянул в комнату. К своему величайшему ужасу, он увидел, что мама с дочкой лет семнадцати мирно спят в своих постелях, хотя и должны были в это время находиться на даче.

Отступать было поздно, и он осторожно, чтобы не испугать, принялся будить обеих. Не испугаться, увидев его физиономию, было невозможно. Стесняясь, Леха объяснил, что он вор, что соберет немного вещей и удалится, не причинив никому вреда. Но женщины обомлели от ужаса. Тогда окончательно растерявшийся Нос, увидев в серванте вазочку с пирожными, схватил ее и принялся настойчиво угощать несчастных женщин, а они судорожно глотали их, думая, что имеют дело с маньяком. Венцом всего была просьба Носа продать ему какой-нибудь чемодан, чтобы уложить в него выбранные вещи (он никогда не забирал все самое ценное, а делился с хозяевами квартиры, даже если их не было дома).

Да, берите, пожалуйста, так! просила перепуганная мать.

Да, да, берите! вторила ей дочка.

Нет, я не могу, сопротивлялся Нос.

Отсчитав деньги, положив их на стол и попрощавшись с женщинами, Нос виновато удалился.

И это не было глумлением. Это была черта характера.

Мы первый раз в жизни видим такого вежливого и обходительного бандита, заявили на суде обе женщины...

Первый, заходи!

За тонкой дощатой перегородкой нам было слышно, как моментально обработали Носа.

Следующий!

Колючий, усмехнувшись и махнув нам рукой, исчез за дверью.

Обработка прошла необычайно быстро. Примерно по минуте на человека. Пятым пошел я. Сбив с ног и пнув несколько раз, меня вытолкали за дверь. Даже обидно за такое пренебрежение к моей персоне.

Бугановская дача резко отличалась от всех предыдущих зон, на которых мне пришлось побывать. Обычно в зоне имеется один или несколько бараков, в зависимости от профиля работ в данной местности и требуемой рабочей силы. Бараки либо целиком заставлены одинарными или двухярусными койками, либо поделены на комнаты и выглядят как общежитие. В зоне, как правило, есть столовая (она же часто используется под клуб), баня с парикмахером, библиотека, различные игры, музыкальные инструменты. Раз в десять дней меняется постельное и нательное белье, а верхняя одежда прожаривается для уничтожения насекомых в специально оборудованных печах. В некоторых местах бывает даже коммерческое питание, где за деньги можно получить пищу, резко отличающуюся от обычной баланды27. Разрешаются свидания с родственниками и получение посылок. Возможна постоянная переписка.

На даче ничего похожего не было. Она больше напоминала огромный карцер. Вместо комнат камеры с толстенными металлическими дверями, решетками, намордниками, волчками и кормушками. В каждой камере тридцать - сорок человек. От одной стены до другой тянутся сплошные деревянные нары, края которых защищены железными уголками. В углу ниша, в которой располагается туалет сельского вида на пять очков, диаметром около пятнадцати сантиметров каждый. Амбразуры его тоже отделаны толстым железом. Человека внутрь затолкать невозможно, но и чтобы прицельно отправить туда определенную дозу пищевых отходов, нужна соответствующая сноровка. Рядом подвесной наливной рукомойник.

Здорово, братки!

Публика, лежавшая на нарах, приподняла головы. Все молчали. Я принялся разглядывать, нет ли знакомых.

Ха, Язва, а ты как здесь оказался? Тебя тоже окрестили? Не забыл, как меня в балан упаковывал?

Тише! прошипел Язва. Убьют.

Слушай, Язва! Я тебя не узнаю. Под мусорами, что ли, прогнулся? С каких пор стал смерти боятся? Или ты забыл уже, как в побегушке на пулеметы с ножами кидался? возмутился я.

О Язве в Устьвымьлаге ходили легенды. После войны, во время массового побега в Коми АССР, толпы заключенных, перебив охрану, вышли в тайгу. Побег был организован бывшим летчиком, подполковником Васильевым, который во время войны, не дотянув до своих, посадил свой горящий самолет на вражескую территорию. Отстреливаясь до последнего патрона, он был ранен и в бессознательном состоянии попал в плен. Впоследствии ему удалось бежать. Добравшись до Родины, он получил двадцать пять лет "за измену Родине".

Начальство лагеря, в котором находился Васильев, любило заходить в зону с оружием. Этим обстоятельством и воспользовался бывший подполковник. Из числа заключенных он отобрал двенадцать бывших военнослужащих, в основном снайперов и одного ярого скандалиста из воров, которым оказался Язва. По намеченному плану Язва должен был вступить в яростные пререкания на бытовой почве с начальником лагеря, когда тот со своей кавалькадой появится в бараке. В самый разгар полемики, после того как возмущенная охрана примется пресекать дебош, с верхних нар на них посыплется публика, которая разоружит и свяжет охранников вместе с начальником лагеря. Оружие будет тут же роздано снайперам, которые моментально дислоцируются на огневых позициях, по двое у каждой из четырех вышек и четверо возле вахты. По команде Васильева одни внезапно и одновременно откроют огонь по солдатам на вышках, другие пойдут на штурм вахты. Все же остальные согласившиеся на участие в мятеже зеки должны по мере возможности шуметь, кричать, создавать иллюзию всеобщего восстания.

Первая часть запланированного была выполнена с блеском. Расстреляв вышкарей и вахтеров, нападающие штурмом овладели зданием дивизиона и, перебив полупьяных солдат, завладели солидным арсеналом оружия и приличным запасом продовольствия. Связь с центром была тут же уничтожена. Ворота лагеря  открылись нараспашку. Все желающие были приглашены в этот необычный поход. В зоне остались только малосрочники. Освобождая по дороге другие лагеря и тем самым увеличивая свою численность, уничтожая охрану, колонна продвигалась на север. Язва активно участвовал во всех действиях подполковника, был его правой рукой и неофициальным заместителем. В планы Васильева входил выход к морю, захват парохода и эмиграция в Америку.

Но вторая часть плана начала давать сбои. Весь Воркутинский военный гарнизон был брошен на подавление восстания. Центр тоже среагировал мгновенно. В тундру, куда к этому времени добрались повстанцы, вышли танки. Самолеты с бреющего полета расстреливали разбегавшихся зеков. Большая часть участников побега была уничтожена. Остальные схвачены, осуждены на предельные сроки и водворены в места для них предназначенные. Язва проявил чудеса храбрости и фанатизма, чудом избежал смерти и с переломанными конечностями был переправлен в Москву, а после излечения и раскрутки снова на Север. Подполковник Васильев исчез бесследно. Его не нашли ни среди живых, ни среди мертвых.

Давай канай28 сюда, примирительно прошептал Язва. И не ори. Сам не хочешь жить, других не подставляй.

Он подвинулся на нарах, и я тут же разместился рядом.

Обычно, когда прибываешь в новую хату29, перед глазами возникает одна и та же картина. Часть зеков, усиленно экономя свой жизненный потенциал, валяется на нарах, часть, предпочитающая активный образ жизни, прохаживается (если позволяет жизненное пространство), некоторые, окруженные болельщиками, отчаянно режутся в стос30. Есть шахматисты, доминисты. Кто-то висит на окне, пытаясь ухватить лишнюю дозу кислорода, а кто-то, воспользовавшись свободным местом у параши, выпускает из себя излишнюю жидкость.

Здесь лежали все.

Сека, ты в курсе, куда попал?

В курсе. На штрафняк. На бугановскую дачу. Ну и что? ответил я.

А знаешь, что сюда гонят отрицаловку31 со всего Союза?

Ну?

А отсюда-то не уходит никто! Чуешь? Да чего я тебе толкую? Сам все увидишь. Недолго ждать осталось. Курить, кстати, у тебя нету? с надеждой посмотрел на меня Язва.

Да есть чуток. Шрам подогнал, достал я кисет.

Так эта падла еще жива?

Обижаешь!

Язва свернул и прикурил цигарку.

Покурим!!! раздалось со всех сторон.

Закуривай, шпана! Все равно на всю жизнь не хватит. Нос, раскупоривай свой загашник! Видишь, у братвы уже уши посинели? Давай, давай, не трясись! подтрунивал я над Лехой.

Сека, а пшеничной, случайно, не завалялось? Может, Север или Беломорчик есть? Сам же тебе в торбу закладывал! - раскатал губы Язва.

От той торбы ничего не осталось, в сердцах оборвал я. От Бизона тоже. Ты чего, спал, что ли, на сходняке, когда я все рассказывал?

Да что ты, Сека, я ведь уже не был на зоне, когда тебя пригнали! укоризненно уставился на меня Язва. Меня за Клячу быстро размотали. Я же один по делу пошел. Понимаешь, приходит новый этап с Пресни, человек пятьдесят. Среди них двое урок Хорь и Васька Рыжий. Ну, Рыжего я еще по свободе знал. Увидели они Клячу на сходке. Спросили: а что у вас тут этот фраер делает? Кляча побелел. Хорь говорит: как же это получается? Ты в Китойлаге мусорам задницы лизал, комендантом зоны работал, а теперь за вора хиляешь? Ну и все. Исполнителем пошел я. Вот теперь загораю здесь вместе со своим четвертаком.

Так тебе четвертак накинули? Пятерка же оставалась. Другого исполнителя не нашлось среди тяжеловесов?

Да нет, Сека. Если б я не пошел, взяли бы человек пять - десять. Ну, как вас тогда...

В коридоре гулко раздались шаги. Загремел ключ в замке, и дверь в камеру со скрипом распахнулась. В помещение ввалились пять надзирателей.

На проверку становись!

Все, до неприличного поспешно, вскочили с нар и моментально построились. Старший из надзирателей, по кличке Скот, принялся выкликать по списку, внимательно вглядываясь в каждого отзывавшегося. Закончив перекличку, он подошел к Носу.

Откуда ты, урод?

Полегче, начальник, ты тоже не красавец! обиделся Леха.

Обидчивый? Ну что ж, обижаться придется на самого себя. Забирайте его! кивнул Скот своим коллегам. Носа выволокли в коридор. Дверь захлопнулась.

Вся камера напряженно прислушивалась к происходящему в коридоре. Вначале хряские звуки ударов, шум тела, рухнувшего на пол. Потом голос Скота:

Рубашку сюда! Полегче, говоришь? Сейчас тебе так легко станет! На небо улетишь!

Началась какая-то возня. Из-за двери донесся  протяжный, мучительный Лехин вопль и, как бы захлебнувшись, затих. Прошли томительные минуты ожидания. Беспомощность боролась с диким желанием помочь любым способом своему товарищу по несчастью. Ярость дошла до последнего предела. Неимоверным усилием воли я сдерживал себя, чтобы не бросится и не вышибить головой железную дверь камеры. Еще через несколько минут надзиратели вытряхнули из смирительной рубашки перед нами на пол неподвижное, неестественно скрюченное тело Лехи и, погромыхав замком снаружи, ушли.

Столпившись вокруг Лехи, потрясенные, мы вглядывались в его лицо. На наших глазах происходило чудо. Уродливая маска исчезала, уступая место привлекательному и симпатичному образу. Нет, общие черты не изменились. Но само выражение лица вызвало всеобщее изумление. На вечно виноватом, беспокойном, иногда лукавом лице Лехи сейчас была печать спокойной уверенности и умиротворения. Слегка приподнятые уголки его губ образовывали какие-то добрые морщинки, как будто бы ему снился очень хороший сон. А все его скрюченное, сломанное, измученное тело как бы говорило: ребята, все нормально, не жалейте меня, мне очень хорошо.

Ночью Леха, не приходя в сознание, тихо умер.

Когда утром первые лучи восходящего солнца пробились сквозь щели в намордниках, большая часть обитателей нашей камеры уже бодрствовала. Несмотря на дикую усталость после рабочего дня, нервные перегрузки и постоянный, изматывающий голод, довольно неуютно было спать на подстеленной телогрейке с подушкой из ее же рукава, крепко зажатым с обеих сторон своими соседями по нарам. Причем только на боку. Да еще только на одном. До переворота. Переворачиваться на другой бок можно было только всем вместе. Один человек такой маневр совершить не мог, так как ноги, согнутые в коленках, были повернуты у всех в одну сторону и вставлены под коленки впереди лежащего соседа. Поэтому когда уже всем становилось невтерпеж, звучала команда какого-нибудь энтузиаста:

Переворачиваемся!

Под утро самые нетерпеливые уже сидели на краешке нар и оттирали свои задубевшие части тела.

Колючий подобрался к нам с Язвой:

Ну что, братва! Надо кликать мусоров. Пусть забирают Носа!

Ты что, двиганутый? протер глаза только что проснувшийся Язва. Пайку получим на него, тогда и отдадим.

Кормили на Бугановке лихо. Четыреста пятьдесят граммов хлеба в день и через двое суток на третьи горячее. В основном кислые щи с костями от рыбы. Зеки действительно были похожи на выходцев из Освенцима. В принципе это обычная норма питания для содержащихся в карцере. Но в карцер разрешалось сажать на срок не более двадцати суток. А здесь жили месяцами. Да еще работали. Неимоверно трудно было кусок хлеба, который выдавали утром в день горячей пищи, сохранить до вечера, чтобы употребить его вместе с супом. Немногим это удавалось.

Сколько вас сегодня? раздался голос из открывшейся кормушки.

Тридцать три, начальник!

Врете, гады! Ну ладно. Хватайте птюхи32!

Лехину пайку разделили поровну на пять человек. Мне не досталось. Чтобы очередь дошла до меня, необходимо было заполучить еще пять или шесть трупов.

Наскоро ополоснувшись из подвесного умывальника и смыв с себя остатки сна, мы, набросив телогрейки с шапками-ушанками, выстроились у открытой двери, где надзиратели аккуратно скрепляли нас наручниками попарно. Одного за левую руку, другого за правую. Каждую пару по отдельности выводили из барака. Потом всех вместе подвели к вахте, возле которой стоял Буганов. На его кожаной портупее в деревянной кобуре висел маузер. Как все-таки любит местное начальство революционную атрибутику! Физиономия его расплылась от удовольствия, когда мы приблизились к воротам.

Ну, что, жмурики? На работу собрались? Но как же так? Вам ведь не положено работать! Воровской закон нарушать вздумали? Как же после этого поедете на другие зоны? издевался он.

Владимир Ильич не знал, что за несколько дней до нашего приезда воровская сходка камеры единогласно постановила: в связи с создавшимся положением, с целью сохранения жизни воров и воровского авторитета на данной зоне, в виде исключения, разрешить ворам в законе, находящимся на бугановской даче, работать на общих основаниях. Вызвано это решение было инцидентом, происшедшим неделю назад, когда пьяный хозяин прямо у вахты расстрелял из своего маузера четырех урок, отказавшихся выходить на работу. Трупы сложили возле вахты как наглядное пособие для остальных.

Пусть лежат, пока не сгниют! деловито распорядился Буганов.

Буквально за полчаса наши товарищи превратились в ледяные сосульки. Сгниют они теперь только летом.

По обледеневшим жердочкам круглолежневой дороги мы, балансируя, чтобы не соскользнуть, шли на работу. Одни шли в затылок друг другу по одной жердочке, другие по другой. Руки, скрепленные наручниками, приходилось держать на весу, так как расстояние между жердочками не позволяло приближаться друг к другу. Правда, наручники играли и положительную роль. В случае потери равновесия можно было тут же выправиться, слегка опираясь на наручник соседа, и избежать автоматной очереди, которая моментально выпускалась в строй при любом резком движении.

Свободные же руки использовались для борьбы с еще одним нашим оппонентом морозом. Время от времени приходилось растирать побелевшие части лица, о чем мы при необходимости с удовольствием извещали друг друга шепотом. Несвоевременное растирание грозило владельцу физиономии остаться без определенного ее фрагмента. Наиболее часто страдал нос. Далее щеки, губы, подбородок. В самую последнюю очередь обмораживался лоб. Очевидно, раскаленные от постоянно возникающих стрессовых ситуаций мозги нагревали его более интенсивно.

Ну вот наконец показалась делянка. Запуская в оцепление, конвоиры сняли с нас наручники и выдали пилы с топорами.

Теперь не останавливайся, прошептал мне в ухо Язва. У них собаки натренированы бросаются и начинают рвать на куски любого остановившегося отдохнуть. Все время двигайся.

Понял. Других предупреди!

Сека, на кой хрен им такой хилый лес? поинтересовался Колючий. Ведь не строевой. На болоте лучше и не вырастет! Только на дрова и сгодится!

Для крематория, зло съязвил я.

Мы принялись за работу. Она отличалась от лесоповала в других местах лишь тем, что надо было шевелиться без остановки. Не было также обеденного перерыва, как и самого обеда. Да еще мало прельщала возможность провалиться в незамерзающее кое-где под снегом и мхом болото и до конца рабочего дня пребывать в хрустящей, ледяной  одежде. Кроме этого, когда изможденный, посеревший от голода, теряющий сознание зек падал на снег, моментально подскакивающие свирепые псы начинали рвать на нем одежду, ненароком прокусывая оставшиеся на костях хилые кусочки мышц.

Вечером снова наручники и в обратный путь. Начальство не утруждало себя обыском после работы. Искать было нечего. Пилы и топоры сдавали еще в оцеплении. Ни одного вольного поселка поблизости не было. Три ограничительных полосы (вот что за кордоны находились в лесу) исключали любую возможность проникновения посторонних лиц к расположению дачи.

Итак, потекла наша унылая жизнь, которую однообразной можно назвать лишь с большой натяжкой. С каждой вечерней проверки кого-нибудь выдергивали в коридор и возвращали либо уродом, либо трупом. Особенно усердствовали наши первые знакомые надзиратели Макаров и Ганичев. Любимым их развлечением была дыба, сконструированная на вахте. Предварительно надев на подопытного самозажимающиеся наручники (руки назад), этими же наручниками его подвешивали на вбитый в стену огромный стальной крюк. После этого, поспорив на флакон Тройного одеколона, какая будет реакция, начинали бить испытуемого толстыми стволами (от круглолежневой дороги) по животу.

Реакция получалась различная. Первоначальное напряжение мышц сменялось расслабленностью, лопались сухожилия, руки выворачивались в плечевых суставах и тело повисало, вытянувшись во весь рост. Второй вариант это когда внутренности вылезали через задний проход, наполняли собой брюки и человек принимал форму макаки с выпуклым задом. Катаясь со смеху, надзиратели воспринимали данный вариант как самый юморной. Третий вариант ничего, кроме скуки, у них не вызывал. Это когда зек просто умирал от болевого шока.

Несмотря на эти спортивные мероприятия, нас не становилось меньше. Время от времени в камеру добавляли человеческое сырье в виде нового пополнения. Этапы на дачу шли беспрерывно, но больше нас не становилось. О находящихся в соседних камерах ничего не было известно. Всемирно практикуемые методы межкамерной связи перестукивание  через стенку либо переговоры с помощью алюминиевой кружки - на даче не применялись, так как добровольцев, желающих покачаться на дыбе, не находилось. Теперь стало понятно, почему цыкнул на меня Язва, когда я выразил сомнение в его смелости.

Ненависть, копившаяся в нас, бурлила и била через край. Каждый в душе мечтал встретиться когда-нибудь хотя бы с одним из палачей и отдать свою жизнь за возможность оторвать от его тела сколько-нибудь мяса, откусить кусачками и раздробить молотком кости, а с помощью отвертки вытащить его жилы и накрутить их на нее, пока не лопнут.

Немудрено, что когда надзиратели случайно или специально открыли двери сразу двух камер, раздался торжествующий рев объединившейся толпы. По обе стороны коридора расположены несколько камер. В одном его торце имеется входная дверь, в другом зарешеченное окно. Открывшиеся двери противоположных камер перекрыли проход и отрезали надзирателей (заходя в помещение, они не брали с собой оружие) от тупикового торца коридора, в котором оказался сам Владимир Ильич Буганов. О такой редкой добыче не помышляли даже самые отъявленные фантазеры.

Толпа, сбивая друг друга, бросилась на начальника. Я думаю, что каждый из нас в этот момент всеобщего помешательства не в силах был сдержать дикое желание зубами рвать это мерзкое тело на части.

Секундная растерянность в глазах Буганова и вдруг этот громадный мешок мяса с резвостью, присущей рыси, бешеным броском вылетает в окно и вместе с обломками рамы, с осколками стекол, с решеткой, выбитой заодно с кирпичами, вылетает по ту сторону барака на запретную зону. Тут же с двух противоположных вышек начинают строчить пулеметы, отсекая огнем своего начальника от рассвирепевшей толпы и не давая ей возможность выплеснуться через образовавшийся проем на запретную зону.

Поднявшись на ноги и не спеша отряхнув снег со своих галифе, Владимир Ильич деловито расстегнул ширинку, выволок оттуда все свое достоинство вместе с мошонкой и, подбрасывая на ладонях, начал дико хохотать.

Ха-ха-ха! закатывался он. Буганова надумали взять! Вот вам! потряхивал он содержимое своих рук и подпрыгивал от удовольствия, как маленькая девочка с прыгалкой.

Камере эта вылазка обошлась шестью жизнями наших товарищей, а также сломанными носами, выбитыми челюстями, синяками и ссадинами остальных.

Медленно и тягостно тянулись дни. Громадное облегчение почувствовали мы, когда  наступило лето. Один из злейших наших врагов мороз отступил. Зато появился другой комары.

Мы шли на работу по круглолежневой дороге, по стволам молоденьких деревьев. Одни по правой жердине, другие по левой. Ступни скользили по влажной коре. Если бы не скрепленные наручниками кисти рук, все, наверное, давно посваливались бы в болото. В паре со мной шел Язва. Все тело было облеплено зудящими облаками комаров, нахально залезающими в нос, рот, глаза и уши. Шесть конвойных с автоматами и два собаковода с двумя злобными псами  сопровождали нас.

Внезапно рассыпчатая автоматная очередь прошила тишину тайги. Что случилось? Расстреливают?

Стой! Двое конвойных рванулись к строю.

Колонна остановилась. Все закрутили головами. Позади нас с Язвой корчился в конвульсиях вор по кличке Резанный. Рядом стоял на коленях его напарник по наручникам, которого располосованный автоматной очередью Резанный, падая, стащил с деревянной дороги. Подскочивший первым конвоир отстегнул наручник. Второй конвоир своим кованным кирзовым сапогом встал на дергающееся лицо Резанного и с силой вдавил его в болото.

Похлебай кашицы, гаденыш!

Из под сапога сквозь мох проступила вода, а в ней показались пузырьки воздуха последние вздохи еще живого Резанного.

 Все понятно. Кора молодого деревца под ногой Резанного слезла со ствола, и он соскользнул в болото. Конвой среагировал мгновенно.

Чего рты разинули! Вперед! А его зверье похоронит! Ха! Ха! Ха!

Да... Теперь, впору пожалеть конвоиров. Резанному сейчас все равно, а они действительно страдают неизлечимым недугом. По окончании срока службы у Буганова остаток дней своих им наверняка придется провести среди самых тяжелых пациентов психиатрических больниц. Но пока они поубивают всех нас...

  Да не лес им нужен, а чтобы нас комары сожрали! возмущался в оцеплении Витя, размазывая по лицу кашицу из назойливых насекомых, втайне завидуя Резанному, которого уже больше никто никогда не укусит.

На комаров, облепивших лица, шеи, руки и щиколотки, насаживались все новые и новые тучи их коллег, и под тяжестью своей массы ручьями сползали вниз...

 

 

                                                                                    День настанет, час пробьет,

                                                                              Вновь разгневанный народ

                                                                              Обретет внезапно силу 

                                                                              И в глубокую могилу

                                                                              Палачей своих сметет.

 

РАСПЛАТА

 

Постепенно жизнь вошла в свое русло. Борьба с комарами завершилась нашей полной победой. Практика показала когда сопротивление бесполезно, лучше его не оказывать. Если не махать руками и ногами, а спокойно терпеть притязания небольшого количества комаров, то постепенно это занятие им надоедает. Но не дай бог оказать противодействие! Слетается вся тайга. И тогда караул! Все лето и часть осени мы кормили комаров.

Снова снег. Снова холод. Конца этому не видно. К бесконечным побоям мы давно уже привыкли. К постоянному голоду тоже. Наше положение еще больше ухудшилось из-за значительного увеличения контингента нашей камеры за счет прибывающих вновь урок. Наверное, по Союзу начали глобальную чистку лагерей от паразитирующих элементов. Теперь кое-кому приходилось спать на полу. И тогда начальство, очевидно войдя в наше бедственное положение, решило уравновесить расход с доходом.

Как-то утром обитателей нашей камеры построили и заставили снять штаны.

Что, опускать будете? не удержался Витька, и тут же получил свою порцию шамбалух.

Прививка, объяснил нам пока еще не закончивший курсы воспитания молоденький надзиратель Кузнецов.

Результаты трогательной заботы о нашем здоровье мы узнали на следующий день. Почти у всех поднялась температура. Озноб сменялся жаром. Несмотря на полнейший вакуум в животах, они вздулись и вели себя очень некорректно.

Тиф, сказал Чума, ранее уже сталкивавшийся с этим недугом.

Утром на работу не вывели. Весь день мы просидели в камере.

Ночью я внезапно почувствовал холод. Поначалу спросонья не смог понять, в чем дело. Потом дошло. Лежавший позади меня Чума был холодный.

Сколько вас сегодня? открылась на следующее утро кормушка двери.

Сорок пять, начальник!

Врете, гады! Ну ладно, хватайте птюхи.

Чтобы получать лишний хлеб, трупы не отдавали до тех пор, пока они не начинали разлагаться. К этому времени накапливалось достаточное количество свежих. В конце месяца из невостребованного хлеба мы принялись сушить в запас сухари. Живых оставалось двенадцать человек. В том числе кроме меня Язва, Витя и Колючий. Очень странно, но мы даже не заболели. Больше на работу обитателей нашей камеры ни разу не выводили.

Наступил 1954 год. Однажды утром снаружи послышались какие-то непонятные звуки. На зоне шло непривычное оживление. Моментально приникнув к окну, через щели в наморднике мы увидели, как через вахту пробегают внутрь зоны незнакомые люди в военных полушубках. Один из них с погонами капитана, размахивая руками, отдает приказания, другие, гораздо старше по званию   майоры, подполковники и даже один полковник, бегом их выполняют. Двери камеры распахнулись. Перед нами стоял незнакомый майор.

Товарищи! резануло слух давно забытое слово. Быстренько собирайтесь и выходите. Тех, кто не может ходить, выносите и аккуратно кладите на подстилки возле барака.

Мы не заставили себя долго ждать. Обитатели других камер уже были здесь. Всего народу человек семьдесят. Половина не может подняться. Это остатки от списочного состава в триста пятьдесят человек.

Товарищи! На этот раз обратился к нам шустрый капитан, явно не имеющий отношения к системе лагерей. Мы представляем полномочную комиссию Президиума Верховного Совета СССР. Я являюсь председателем комиссии. Советскими органами государственной безопасности разоблачен опасный государственный преступник министр Внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия. Этот негодяй готовил политический переворот. Рассчитывая на недовольство нашего народа, он всячески внедрял репрессивную политику в системе лагерей. У каждого из вас есть отцы, матери, братья и сестры. Преследуя вас, он сеял недоверие в душах ваших родных к справедливости советской власти, к нашему дорогому, безвременно ушедшему от нас товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину!

Лица лежащих, сидящих и стоящих зеков вытянулись от изумления.

Как? Вы ничего не знаете о смерти вождя?

Недоуменный гул был ответом.

Мерзавцы! Возглас был явно обращен в сторону нашего начальства. А вот и оно, родненькое. Мимо нас провели на вахту в наручниках целый взвод наших надзирателей. С другой стороны в зону заходили новые люди в погонах.

Ключи от карцера!   доносился требовательный голос из-за барака. В ответ робкое бормотание:

Куда-то затерялись.

Ломайте замок!

Лязг, скрип, и из-за барака появляется мадонна с младенцем на руках. Но нет, это не младенец! Это Николай, самый крупный из нас троих, проникших когда-то в женскую камеру. И женщина в форме младшего лейтенанта несет его на вытянутых руках?! Или, скорее всего, то, что от него осталось. С вытекшими глазами. Сколько же он умирал?

А вот и наш пузатый-ненаглядный подходит под конвоем.

По представлению Президиума Верховного Совета СССР за издевательства над советскими, временно изолирован&