"Партийная" литература

Эх, ребята, всё не так...

В.С.Высоцкий

  

   ...Как бы ни к чему разговор зашел о спиртном. "Незрелые... - заметила одна из присутствовавших дам. - ...Незрелые народы. Не знают, не понимают как жить - вот и пьют". Отметим пока про себя этот тезис. Просто так, без комментария: дескать, существуют народы зрелые и незрелые. А поскольку ажиотаж в связи с этногенезом Льва Николаевича несколько поутих, заверим читателя, что от анализа доли пассионариев тут или там мы его с удовольствием избавим. Отметим дополнительно это "тут или там" и припомним монгольское иго, Куликово поле, привычное по школьному учебнику местоположение которого нынче, во времена всяческих ревизий, подвергается сомнению. Так утверждают археологи.

   Перемен много. И КГБ - больше не КГБ, и "штази" - не "штази". Народ пишет свою историю наново. Зрелость? Долой со скрижалей артефакт и прочую невнятицу?! Пара поколений отделяют нас от Бабьего Яра, Дахау и Аушвица. Чуть больше, понимая исторически (Хельмут Коль - историк), - от казанского ханства. От Ермака, от Дежнева... На Москве сейчас куражится недалёкая и эпатажная "Красная плесень". В одной из песенок-пьесок Маресьев с тремя танкистами, придя на выручку деревенским мужикам, изгоняют с местного "плацдарма" оккупанта, приговаривая: "Немцы, это наше место! Наша река!"

  

   То берёзка, то рябина,

   Куст ракиты над рекой -

   Край родной, навек любимый.

   Где найдёшь ещё такой?

  

   Я сознательно набрасываю импрессионистские мазки, не желая быть внятным или, точнее, не желая отягощать читателя схемами и предубеждениями. Только факты. Итак, благодаря актерскому мастерству Ю.Яковлева и Л.Куравлёва мы в курсе истории изгнания злобного хана из Казани. "Помилуй, надёжа... Ведь Казань-то наша!" - вставляет С.Крамаров. Здесь неважна историческая достоверность, важно лишь это уже промелькнувшее в предыдущем абзаце словечно "наша".

  

   В связи с миссией США в Ираке я задался вопросом: а так ли было сковано саддамовской системой духовное у творческого иракского интеллигента (точнее, конечно, багдадского. Ппонятно, что на периферии сопротивление незаурядному сильнее чем в столице). Именно в области литературы мне удалось обнаружить, что на каком-то этапе новейшей иракской истории понятия "блестящий", "талантливый", "тонко чувствующий" в отношении какого-либо произвольно взятого писателя уступили место эпитетам типа "просунитский" или "антисунитский". Критика противной стороны обзывала своих супостатов антишиитами. Отметим (как договорились, без комментариев) и этот назидательный факт...

   Проницательный читатель уже, безусловно, ухватил нить. "Свобода... буржуазного... писателя... есть лишь замаскированная ("или лицемерно маскируемая" следует справедливости ради опустить, имея в виду таинственный демарш цитируемого в опечатанном вагоне) зависимость..." И тут тоже нет нужды продолжать, от чего имеет место упомянутая зависимость. Это в большой мере и есть предмет нашей заметки. Небуржуазных формаций, а с ними и небуржуазных писателей уже почти не осталось. Северная Корея и непостижимая уму кастровская Куба - слишком невесомые исключения. Да и исключения ли? Таким образом, в деятельности писателя, если верить Ильичу, присутствует интерес... Какой же? Может быть, успех? Вспоминаю рассказ О.Ю.Бешенковкой о каком-то немецком писательском семинаре. В повестке дня среди прочего внятно значилось: "Wie verkaufe ich mich?" Конечно, ничего проститутски-позорного в формулировке этой темы нет. Большинство из нас продает свои силы, знания, опыт. И получает за это зарплату. Просто по-русски не принято так внятно об этом говорить. В новой, буржуазной России, как я недавно слышал, стало принято раздавать сотрудникам фирмы мобильные телефоны при обязательном условии держать их постоянно включенными, а значит мириться с возможностью получать неприятные, раздраженные, угрожающие или просто нетрезвые звонки шефа и в девять вечера, и в полночь - в зависимости от того, как этот шеф воспитан. Это ли не продажа: себя, всего своего личного времени?.. А преуспевшие в гешефте воспитаны, как правило, неважно. Воспитанные редко пробиваются к деньгам...

   Так значит - успех? Какой? У кого? В.Каминер взялся за дело прямо и бескомпромиссно: вначале пара боевиков - и конечно же по-немецки. Затем клуб... молодые берлинские авторы... издатель В.Каминер. Однако для нас этот пример негоден: мы пишем по-русски. ("Русский не считается. Я на нём дышу". Д.Фаншель) Так какой же успех? В метрополии? Москва-Ленинград? А почему печатаемся здесь? Удобнее? Едва ли... Может быть, уместно уже вернуться к словечку "наша"? Это наше... наша река. Лилия Цибарт разыскала в местном архиве неизвестную ранее открытку - автограф М.И.Цветаевой. Публикация в "Родной речи". И если Л.Цибарт вдруг обронит "наш архив", всё будет понятно. Тут и ракиты над рекой... даже если по-немецки они еще не вполне выговариваются. А стихотворная мастерская О.Бешенковской в Штутгарте? Книжка-отчет об этой работе вышла на немецком. И все стихи в ней - на немецком. А острейшая социальная работа Леонида Русса "Охота" с "нашим" Магдебургом? Так что оставим в стороне проблемы "интеграции". Их нет. Есть лишь желание интеграции или её нежелание. В пользу принадлежности к клану. Как-то один из авторов, немецкий переселенец, пишущий, надо отметить, по-русски, в моем присутствии вел телефонный разговор с одним из местных издателей. "Как ваше отчество? Григорьевич? - радостно вопил он в трубку. - Ефим Григорьевич! Вы же наш, коренной русак! Давайте сделаем мне обложку получше!" Этот пожилой человек, почти оставивший за плечами непростую, бурную и не слишком счастливую жизнь, был совершенно убеждён, что ненашим, не-русакам обложки можно делать и похуже. Так значит не только успех? Но и национальное, кастовое самоопределение? Помилуйте, да разве литература - место сведения счётов, подиум, ринг? "Нет, ребята, всё не так..."

  

   А приходилось ли вам - на отдыхе ли, или в истоме длительной поездки - пролистать подряд пять, восемь, десять наших местных "русских" газет? Удивительно много материалов о достопримеча-тельностях. Как если бы за этим стояли FremdenverkehrsДmter соответствующих городов и местечек - приезжайте, мол, дивитесь. Конечно, мы, советские, дорвались. То, о чём мечталось за железным занавесом, осуществилось. "Невозможное стало возможным". Любопытно, что тяга к перемене мест у населения коренного значительно менее выражена. Простой анализ доли Pauschalreisen (доступно: данные есть в любом статистическом ежегоднике) в немецком туризме убеждает, что любознательных здесь немного. Половина коренного населения Германии никогда не была в Париже!!! То ли дело наши люди... На Wohnmobil в первом поколении не накопили, да и с языком трудности, зато отмахать в душном автобусе три тысячи километров по Италии, сняться на фото под балконом Джульетты (комплекс Ромео?) - это, как говорится, с дорогой душой. И дешево, и познавательно. А куда потом девать скопившиеся знания? Так в газету же! Пара путеводителей, небрежно составленных туристскими фирмами, пара абзацев из захваченного с родины краткого энциклопедического словаря (выпуска, естественно, времен оттепели или, того лучше, с "отцом народов" в редколлегии) - и вот уже готова публикация. И редактор, миляга, не возражает: а как же, спрос на познавательное у нас по-прежнему велик. И то сказать - чего только не было: и "Знание - сила", и "Техника - молодежи", и "Здоровье", и "Химия и жизнь"... И всё это следует тут возродить... Да. Так вот если бы возродить! Или хотя бы близко к оригиналу скопировать. Проблема, однако, в том, что в редакциях упомянутых изданий оборону от тщеславия графоманов держали настоящие специалисты. Что нашей местной прессе, естественно, не по карману. Следствие - глубоко посредственная публицистика. "Они тянут планку вниз", - как говорит уже упомянутая дама.

  

   А как обстоит дело с планкой в литературе? Понятно, что всякие Пелевины-Сорокины нам не указ: не понять, не прочувствовать им проблематики соц.распределителя, перипетий сражений за бесплатный (государственный) зубной протез, детективных сюжетов оформления автомобиля на подставное лицо... Партийная литература? Да, это был бы удар ниже пояса. Хотя и не могу отделаться от мысли, что часть попадающих в русскоязычную прессу материалов родилась в муках совершенно особого рода. "Чем же еще заняться? - спрашивал себя, вероятно, автор. - В Париже был, все информационные брошюры, даром разложенные в бюргерамте, перевёл со словарём... Водку пить? Нет уж, увольте..." И растут, множатся тонны макулатуры, бесконечных унылых и претенциозных жизнеописаний, поэм псевдокультуроведческого толка вроде "Стоя у шлосса в Бенрате...". И рифмы - надо отдать должное "культуроведам" - зачастую вполне выверены. И размер выдержан. Говорят, уже начались поэтические турниры...

  

   Мы привыкли считать "свой круг" чем-то tutto grata, настоящей, непререкаемой солью земли. Да так ли это? Что вообще происходит с русской литературой? Демократизация? Интеллектуализация? Приведу злобную цитату из книжки "Убийство часового" российского националиста Э.Лимонова: "...Интеллигенция. Упрямые, самоуверенные, воинственные, агрессивные, истеричные. Каждый - маленький, нетерпимый к другой идеологии Пол Пот. [...] Воспитаны на устарелой гуманитарной классической системе. Клянутся Мандельштамом, бранятся Маяковским. Продукты затхлости и герметизма. Мира за пределами России не знают. Слепые и наглые.". Это не о нас. Уж мы-то о мире за пределами России составили представление. Пусть бы Лимонов этот постоял с наше под джульеттиным балконом... Как, однако, быть с классической системой - устаревшей, по утверждению порнографа, переплюнувшего, говорят, даже Генри Миллера. А тут еще Ерофеев (Виктор, конечно, не Венедикт) затевает серию "Русские цветы зла" и протаскивает в неё без конца всякие гадости. Этот уже впрямую утверждает полную смену декораций в отечественной словесности: "Последняя четверть XX века в русской литературе определилась властью зла". Дескать, устав от "оптимистической иллюзии" Короленко и Горького (не беря уже в расчет Некрасова и Чернышевского), русская литературная мысль не вынесла ничего из противостояния соцреализма самиздату, не согрелась "теплом добра" шестидесятников и вместе с перестройкой и развалом Союза уныло ткнулась в идеологический тупик, а через пару лет вдруг, встрепенувшись, обнаружила, что миром правит зло - что человек грязен, похотлив и агрессивен. Но это тоже не для нас, эмигрантов. У нас вовсю продолжается "оргия гуманизма" (термин Платонова - А.Б.) Только вот злые "беамтеры" еще время от времени портят кровь... А так ничего, жить можно...

  

   Саксофон, этот фетиш джаз-фэнов, звучит в концерте Александра Глазунова для упомянутого инструмента и струнных более чем скромно. Никаких тебе "бессаме мучо..." Более того, звучание кажется вторичным по отношению к классическим духовым инструментам симфонического оркестра. Возможно, место ему - в джазе?! И это ведь профессионалы... Как же получается, что почтенный в той, забугорной жизни специалист - врач, инженер, ученый - вдруг очертя голову кидается в сочинительство? И не просто составление текстов занимает нашего "автора", не рецензия, не критика, но... непременная и скорейшая публикация! На любом эмигрантском мероприятии где-то в углу примащивается СТОЛ. А на нем - без счета - литературные поделки соотечественников. Убогие в массе своей - и слова-то тут, к сожалению, более мягкого не подберешь. Помнится, Пастернаку (!!!), спешившему с выпуском первого сборника, заметили: "Вам будет впоследствии очень стыдно за незрелую книгу". И это тоже не про нас, эмигрантов...

  

  

   Естественно, есть литература и литература... Без выделения одного из слов жирным или заглавной буквой. Однако прописными написанная литература обычно приземленно-социальна, а значит - сиюминутна, а значит - в скором времени неинтересна. Как неинтересны больше "Затоваренная бочкотара" или "Золотой телёнок". Любовь, долг, жизнь и смерть - темы абсолютного приоритета. Обиды на социаламт, на кранкенкассу или даже на коммунистов (не давших, не пустивших... порой просится горький вопрос: куда? и с чем?) - эти обиды - проблематика приоритета предпоследнего. Как бы изящно ни пытался автор раздуть ее вселенскую значимость. И как бы ни пытались некоторые деятели от культуры придать книжке импульс, "раскрутить", выражаясь по-новоязовски. Кстати, этот взгляд ничуть не в контрах с интеграционной концепцией - проблематика первого приоритета существует и дома, и в эмиграции, постепенно становящейся домом. Да к этому бы еще писательский дар, да чуточку вдохновения - что нам тогда пелевины! И классическая схема "писатель-издатель-читатель" заработала бы к триединому удовольствию всех (включая читателя) ее составляющих...