Пелевинские реликты, или Реликтовый Пелевин.

Виктор Пелевин.

Relics.  Раннее и неизданное.

Избранные произведения.

 

 М., Издательство Эксмо.

 2005. 352 С. Тираж 50 100 экз.

Виктор Пелевин за последний год выпустил два тома: Священная книга оборотня и Relics. Удивительно, ибо обычно писатель публикует свои произведения раз в несколько лет. Это моя пятая заметка о творчестве прославленного автора. Пелевин, несомненно, живой классик,  мистик, духовидец, лукавый плут-мистификатор, охранитель и продолжатель великих традиций великой русской литературы, вломившийся тараном в XXI век. Творения Пелевина переведены на многие языки. Роман Чапаев и Пустота лучший метафизический роман в русской метафизической литературе. Виктор Олегович любимый автор продвинутых барышень-юношей и задвинутых бабушек-дедушек. Питерский поэт Владимир Баренбаум составил изящный палиндром (перевертыш; строка читается одинаково слева направо и справа налево): Ниве леп Пелевин. Вот это настоящая слава. Из всех моих заметок самый высокий рейтинг  получают именно статьи о Пелевине. Многие критики, обличающие и разоблачающие Виктора Олеговича (за деньги, разумеется), бесстыдно греются в лучах его славы. Ругательски ругать Пелевина (как и любого признанного читателями писателя)  модно и доходно.

Книга провокативно названа Relics (в переводе с английского реликвии). Читатель спросит: а в чем дело? А вот в чем: слово relics чрезвычайно богато оттенками лексического значения. Оно переводится и как реликты, останки, следы, мощи, остатки и т.д. Какое из этих значений имел в виду писатель, разгадывать читателю.

О чем книга? О Тебе, читатель, о жизни и смерти, о кажущейся материональной реальности и оптическом обмане-майе, о кормЕ великого кормчего Мао и о кАрме. Пелевин истово верит в тотальную иллюзорность реальности, в которой мы живем, а, вернее, предполагаем, что живем. Он то и дело моделирует другие миры и рассказывает альтернативные версии жутковатой российской истории.

Чудесные рассказы. Несколько из них публиковались раньше, к примеру, Бубен нижнего мира. Но это ничего не меняет.  Пелевин замечательно сказал о недавно скончавшемся английском писателе Джоне Фаулзе, которого исправно переводили при советской власти: Это обман читателя: под видом щей из капусты ему пытались подсунуть черепаховый суп (С. 334).  У Пелевина был лицейский период: он начинал как фантаст. В этой книге он предстает как зрелый мыслитель, мастер, мистификатор.

Пелевин зачастую использует прием остранения. Этот термин придумал Виктор Шкловский, когда писал о Толстом.  С глаз писателя-читателя спадает покрывало Изиды-культуры, и он смотрит на мир, как ребенок или дикарь. Толстой ТАК пишет об оперном спектакле в Войне и мире и литургии в Воскресении. Вильну хвостом налево: Толстого отлучили от церкви отнюдь не за его учение, а за кощунственное изображение главной церковной службы. В новелле, к примеру, СССР Тайшоу Чжуань. Китайская народная сказка сегодняшняя Москва показана в восприятии  загадочного Чжана седьмого.

Вот и Пелевин, в свою очередь, глядит исподлобья, смотрит на всемирный танец даосов, суфиев, магов,  Будд, Бодхисатв, австралийских аборигенов,  индейцев Кастанеды, демонов и духов.  Послушайте, к чему он  императивно понуждает читателя: Надо слушать стрекот цикад весенней ночью. Смотреть на косые струи дождя в горах. В уединенной беседке писать стихи об осеннем ветре. Лить вино из чаши в дар дракону из желтых вод Янцзы. Благородный муж подобен потоку он не может ждать, когда впереди появится русло (С. 190-191).

Эту пляску мы с Тобой, доверчивый читатель, принимаем за обыденную и необыденную ЖИЗНЬ. Позволю себе гаерскую шутку: господин Пелевин в гениальном кульбите-сальто сломал шею на восточной мистике: буддизм-даосизм-суфизм-марксизм-ленинизм-еврокоммунизм-маоизм-ваххабизм-чучхеизм и прочий тлетворный ревизионизм. Из такого Путешествия на Восток (повесть Германа Гессе) возврата нет.

Продолжим разговор о последней книге писателя. Тексты Пелевина настолько незатейливы (как кажется), прозрачны, невесомы, просты и сложны одновременно, что не только у читателей, но и у критиков возникает иллюзия, мол, и я так СМОГУ, нужно лишь подобрать цитатки из Кастанеды, Бхагаватгиты, Дхаммапады, Лао-цзы и т.д. Увы, ничего подобного. Чтобы ТАК писать, нужно долгие годы вострить ум и отковывать дух. На писателя накатила волна всемирного признания, но он устоял: не дает интервью, не ходит на московские великосветские тусовки, продолжает вести затворнический образ жизни.

Не удержусь, приведу пленительное космогоническое суждение  Виктора Олеговича: Как известно, наша Вселенная находится в чайнике некоего Люй Дунбиня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани. Но вот что интересно:  Чаньани уже несколько столетий как нет, Люй Дунбинь и его чайник давным-давно переплавлен или сплющился в лепешку под землей. Этому странному несоответствию тому, что Вселенная еще существует, а ее вместилище уже погибло можно, на мой взгляд, предложить только одно разумное объяснение: еще когда Люй Дунбинь дремал за своим прилавком на базаре, в его чайнике шли раскопки развалин бывшей Чаньани, зарастала травой его собственная могила, люди запускали в космос ракеты, выигрывали и проигрывали войны, строили телескопы и танкостроительные <конец цитаты> (С. 11).

Relics, как и любую книгу Пелевина, можно назвать теологическим трактатом и путеводителем  по нынешней (и вчерашней)  Руси-Матушке. Меня просто пленил жутковатый рассказ Музыка со столба, где провинциальные мужики плавно перетекают в тела и души бонз гитлеровского рейха, а потом столь же плавно возвращаются в свое обывательское обличье. Это, по определению самого автора, не что иное, как магический экзистенциализм (С. 285).  Оккультным проделкам нацистов посвящен рассказ Откровения Крегера (комплект документации).

Авторское кредо сформулировано в нескольких словах: Лета это не те воды, в которые мы вступаем после смерти, а река, через которую мы переправляемся  при жизни. Мост у нас под ногами. Но есть ли берега? (С. 351).

Будучи составителем рифмованных текстов, приведу горькое рассуждение писателя: Не надо быть специалистом по так называемой культуре, чтобы заметить общий практически для всех стран упадок интереса к поэзии. Возможно, это связано с политическими переменами, случившимися в мире за последние несколько десятилетий. Поэзия, далекий потомок древней заклинательной магии, хорошо приживается при деспотиях и тоталитарных режимах Но перед лицом (вернее, лицами) трезвомыслящей гидры рынка поэзия оказывается бессильной и как бы ненужной. Но это, к счастью, не означает ее гибели. Просто из фокуса общественного интереса она смещается на его периферию в пространство университетских, районных многотиражек, стенгазет, капустников и вечеров отдыха Поэзия живет в названиях автомобилей, гостиниц и шоколадок, в именах, даваемых космическим кораблям, гигиеническим прокладкам и компьютерным вирусам (С. 217-218). Все так, все именно так. Грустно и горько: есть, есть превосходные поэты, но их никто (кроме профессионалов) не знает. Уточню мысль писателя. Поэзия, действительно, приживалась при тоталитарных режимах, а вот поэты зачастую не приживались: за стихи убивали. Мартиролог русской поэзии убийственно пространен

Четверть книги занимают пелевинские эссе: умные, острые, едкие, печальные, трагические и просветленные. Особого внимания заслуживают статьи Истклан-Петушки (блистательное сопоставление Кастанеды и Венечки Ерофеева) и Зомбификация (очерк теории и практики вудуизма; не удержусь, процитирую: Католик идет в церковь, чтобы разговаривать о Боге, вудуист танцует во дворе храма, чтобы стать богом (С. 302), и главное,   расшифровка магической подоплеки советских эмблематических кодов: октябрята-комсомольцы-члены партии). В главках Homo советский и Лексическая шизофрения автор акцентирует внимание на бессовестных методах манипулирования с человеческими душами  носителей  марксистско-ленинской идеологии.

Писатель показывает, как на первый взгляд невинные советские аббревиатуры, насаждавшиеся властями предержащими, жрецами безбожной светской магии, зомбировали людей, разрушая их психику: Рай-со-бес, Рай-и-сполком, Рай-ком, заседание Плен-ума ЦК, Пар-торг (паром что ли торгует? (С. 322). Миром правят язык и речь. Сходные мыслеобразы содержит и эссе ГКЧП как тетраграмматон.

Пора закругляться. Приведу два модифицированных суждения из своей давней заметки о Пелевине... Отличный сборник, пахнущий левкоями и дерьмом,  ладаном и серой, кровью и потом, завораживающий, плутовской, сверхсложный и сверхпростой. Виктор Олегович редкостное, драгоценное, узорчатое украшение современной отечественной словесности.

 Книга, как менструальная вата, насквозь пропитана тяжелозвонким трагизмом, абсолютный нуль, ей-Богу, однако переливы разноцветных крылышек пелевинских бабочек-мыслей, их грациозно-хаотический вечный танец уверяют нас все же, все же, все же в том, что и в черном вакууме  существует сложная жизнь (хорошо, пусть некое подобие простой жизни). Всё!

 

17 ноября 2005 г.

Петергоф.

1200 слов.