Владимир Яременко-Толстой 2001

РУССКИЙ МЕССИЯ


     В центральной части Мюнхена на территории Олимпийского парка расставлены указатели «Zum Vätterchen Timofej» (к батюшке Тимофею). Несмотря на то, что город Мюнхен находится на равнине, территория парка холмиста. Эти горные образования не имеют ничего общего с Альпами. Это – своеобразные последствия Второй Мировой войны. Здесь похоронен старый Мюнхен, беспощадно разрушенный налётами американской авиации. Остатки былого великолепия свозились и складывались здесь в гигантские кучи, засыпанные затем землёй и засеянные травой.
      Если следовать заботливым указателям, то через какое-то время одна из дорожек парка выведет вас на вершину холма, и вы увидите призрак, Фата Моргану, нечто действительно неожиданное и странное, по крайней мере, для этой части Европы. Вы не поверите вашим глазам и должны будете их закрыть и снова открыть, чтобы снова увидеть. Внизу, в ложбине вы увидите небольшой южнорусский хутор с белёнными низкими хатами и характерными куполами церквей. Если вы спуститесь вниз и через никогда не запираемую калитку войдёте в сад яблоневых и грушевых деревьев, вас встретит дед Тимофей – 106 летний русский мессия, поселившийся в этих местах много лет назад и всё это самовольно построивший здесь собственными руками.
      Когда в Мюнхене решили проводить Олимпиаду, строения деда Тимофея, оказавшиеся на территории олимпийской деревни, решили снести. Тогда он вышел с бабой Натальей, вооружённый топором и ломом, один против медленно подползавших огромных инфернальных бульдозеров и победил. Ему, как он утверждает, помогла Богородица. Но кроме Богородицы ему помогли тысячи жителей Мюнхена, вставших тогда живой цепью за его спиной на защиту своего любимого пророка. Дед Тимофей был назван первым победителем мюнхенской Олимпиады, о чём свидетельствуют вырезки из многочисленных газет, наклеенные на стены его музея, который он построил рядом со своим домом и с церковью Восток-Запад.

      Когда австрийские части Вермахта отступали с территории Донбасса, отца двух детей и владельца двух ломовых лошадей Тимофея Тарасюка мобилизовали в обоз вместе с его двумя ломовыми. До войны Тимофей занимался извозом угля на шахте «Завет Ильича» в городе Шахты. Во время оккупации мало что изменилось. Немцы не потрудились даже переименовать шахту. Тимофей развозил уголь, а свободное время проводил в семье. Мобилизация в обоз была для него неожиданностью. Всё произошло как-то внезапно. И только через несколько дней по дороге к Одессе, когда к ним присоединились санитарные подразделения итальянской дивизии, он вдруг осознал, что дорога домой закрыта для него навсегда.
      Однажды ночью он надумал бежать и, рискуя жизнью, перейти линию фронта. Всё было готово к побегу. Тимофей горячо молился, испрашивая поддержки у Господа. И тут впервые явилась ему Богородица. Тимофей испугался. Он видел её совершенно отчётливо, такой, как и представлял, парящей перед ним в ярких лучах фаворского света. «Иди вперёд!» - повелела ему Богородица. – «Тебе предстоит найти место и построить церковь Востока и Запада. Не бойся, я буду помогать тебе!» И Тимофей безропотно повиновался, больше никогда не предпринимая попыток вернуться домой.
      Начальником обоза, той части, к которой был приписан Тимофей, был Вольф – австрийский солдат, говоривший по-русски, вернее, на чудовищнейшей смеси всех славянских языков вместе взятых, но, тем не менее, достаточно понятной. Вольф был сыном бауэра (крестьянина) из окрестностей города Граца. В юности у него произошёл конфликт с отцом, и он ушёл из семьи. Он решил учиться и поступил в университет.
      Австрийская земля Штирия находится на границе с Чушенландом или с Чушией, т.е. другими словами, с Югославией. В Австрии южных славян издавна стали называть чушами, а их страну Чушией, позаимствовав эти слова у самих же славянских соседей. Чуш – это от слова «чуж», то есть чужой. Вольф с симпатией относился к чушам и поэтому пошёл учиться на отделение славистики Грацского университета.
      Там он проучился почти три года, лелея мечту организовать дни русской культуры в Граце, грандиозное мероприятие, на которое приедут художники, музыканты и творцы экспериментального кино во главе с самим Сергеем Эйзенштейом. Но мечтам его не суждено было сбыться. Сначала трагически погиб отец, он был зарублен топором бауэром-соседом во время спора за межу. Потом началась война. Австрия была уже к тому времени аннексирована немецкими фашистами и стала частью Großdeutschland’a (Великой Германии). В стране господствовал нацизм. Вольф вернулся в деревню и занялся крестьянским хозяйством. Вскоре он женился на чушке по имени Мануэла, соблазнённой и брошенной эсэсовским офицером, и батрачившей у Вольфа в свинарнике.
      Тимофей подружился с Вольфом, не взирая на то, что тот был человеком со странностями и его непосредственным начальником. Вольфа все считали придурком не только русские. Даже сами немцы так его и называли Verrückter Wolf, т.е. придурок Вольф. При этом Verrückter звучало как воинское звание. А итальянцы называли его по-итальянски stronzo Lupo, что тоже должно было означать - придурок Вольф. Странное слово lupo в переводе на русский язык означало «волк», то же, что по-немецки Wolf, а Тимофей прозвал его про себя простым русским словом «залупа».
      Придурку Вольфу поведал Тимофей о своём странном видении, ни словом не упоминая при этом о том, что хотел дезертировать из обоза. «Когда кончится война», - сказал ему Вольф, – «ты сможешь построить такую церковь у меня на участке под Грацем. Моя жена-чушка православна и будет тому рада. Тогда мы устроим дни русской культуры и пригласим Сергея Эйзенштейна». Тимофей не знал, кто такой Сергей Эйзенштейн («наверное, какой-нибудь важный нацист, или крупный предатель вроде генерала Власова» - подумал он), но идея ему понравилась. С тех пор они часто говорили с Вольфом о церкви.
      В том, что пути назад нет, Тимофей убедился ещё раз уже в Австрии, когда узнал о трагедии в Лиенце, где войсками НКВД было казнено 300 000 белорусских казаков, ушедших за немцами целыми семьями с жёнами и детьми и выданными по требованию Сталина англичанами.
      Может быть, хитрому Вольфу хотелось заполучить в своё хозяйство двух ломовых лошадей и бесплатную рабочую силу в лице Тимофея, но он действительно выделил на своей земле место для церкви. Тимофей добросовестно работал на Вольфа, а всё своё свободное время отдавал строительству церкви. Когда церковь была почти уже построена, случилась беда. Вольф стал ревновать свою жену Мануэлу, самоотверженно помогавшую Тимофею в строительстве, к своему работнику. Тимофей называл её Маней и действительно был в неё влюблён, так же как и она в него, но не позволял себе совершить блуд с женой своего благодетеля и друга. Закончилось всё тем, что Вольф, словно оправдывая данное ему когда-то имя Залупа, сдал Тимофея американским оккупационным властям, контролировавшим данную часть Австрии, требуя, чтобы те выдали его русским. Надо отдать должное американцам, не в пример англичанам, выдавшим казаков, они поступили гуманно, отправив Тимофея в лагерь для перемещённых лиц под Мюнхен.
      В лагере Тимофей провёл без малого четыре месяца и познакомился там с русской женщиной Натальей из остарбайтеров, с которой у него установились интимные отношения. Он чувствовал, что в Австрии с его церковью происходит что-то неладное, но вырваться из лагеря он очень долго не мог. Когда же, наконец, ему это удалось, он с болью узнал, что бауэр Вольф свернул его церковь танком соседа, служившим тому трактором. В каком-то истерическом исступлении Вольф сравнял её с землёй и только затем успокоился. Об этом рассказала Манула. На глаза Вольфу Тимофей решил не показываться и вернулся в Мюнхен, где его ждала Наталья. По дороге назад, ночью, неподалёку от Зальцбурга, когда Тимофей пережидал грозу, ему снова явилась Богородица. Она утешала его и просила не падать духом и не отчаиваться, а идти в Мюнхен и там вместе с Натальей начинать строительство новой церкви. Она обещала ему поддержку и защиту, укрепляя его в Вере.
      Город Мюнхен был сильно разрушен американскими бомбардировками. Обломки домов и церквей свозили на огромный пустырь неподалёку от центра и сваливали в огромные кучи. На окраине этого пустыря Тимофей выбрал хорошее место и начал строительство из обломков. Среди мусора можно было найти всё необходимое. Были там и остатки мебели, посуда, одежда. Рядом с церковью Тимофей строил себе дом. Когда церковь была готова, Тимофей назвал её церковью Востока и Запада и начал в ней молиться. К нему стали приходи жители окрестных районов, приносили иконы и семейные реликвии для украшения церкви, молились вместе.
      Несколько раз немецкие власти пытались снести церковь, но, каждый раз натыкаясь на решительное сопротивление Тимофея и его сторонников, на эту затею плюнули и оставили Тимофея в покое. Так он живёт до сих пор. По-немецки не говорит. Немецкое гражданство не принимает. Давно уже отдала Богу душу баба Наталья, и теперь ему помогают в хозяйстве другие женщины. А если вдруг в гости заходят люди тонкие и предусмотрительные, знакомые со слабостями русской души и не забывшие прихватить с собой в подарок бутылку водки, Тимофей гостеприимно приглашает их в дом и за стаканом-другим рассказывает историю своей удивительной жизни и своего служения Богу.

      Ясным весенним днём мы спускаемся к владениям деда Тимофея с вершины холма. Впереди несётся отец Арсений, настоятель прихода Новомучеников Российских в Вене. В каждой руке отец Арсений несёт по бутылке итальянской граппы (виноградная водка). Он сам её выбрал на полках супермаркета.
      - Водка в Германии плохая, - сказал он. – А граппа, она как самогон, и пахнет неплохо, и вставляет. Тимофею понравится!
      - Отец Арсений, вы осторожней идите. Скользко, упасть ведь можно и бутылки разбить! – осторожно обращается к преподобному Арсению фотограф Александр Соболев.
      - Ничего, не разобью, Бог милует! – отвечает батюшка.
      Бутылок было три. Одну мы уже выпили на вершине холма, заедая маринованной немецкой селёдкой и консервированным чёрным хлебом, от которого я уже начинаю пукать.
      - Уйду к Тимофею! – продолжает отец Арсений. – Буду у него служить. Надоело терпеть произвол правящего архиерея!
      - Тебе бы самому архиереем стать! Главой церкви Восток-Запад. Станешь самосвятом, - ввязываюсь в беседу я.
      - Зачем - самосвятом? Меня дед Тимофей рукоположит!
      Уже за оградой, миновав дощатую калитку, мы наблюдаем следующую сцену.
      - Ты куда это полез по грядкам? А ну вернись и по дорожке давай! – гневно кричит обутый в сапоги Тимофей толстому немецкому бюргеру, пытающемуся скоротать путь к церкви. Немец виновато оглядывается, явно не понимая ни слова по-русски, но, понимая интонации, и беспрекословно выполняет указания Тимофея.
      Мы смеёмся. Смеётся и Тимофей, одобрительно поглядывая на бутылки. После приветствий и знакомства, Арсений и Александр здесь впервые, я прошу показать моим друзьям местные достопримечательности.
      - Куда сначала? – спрашивает Тимофей. – В церковь, в музей или в часовню?
      Сначала идём в церковь. Она уставлена и увешана невероятным количеством икон и всевозможных культовых предметов. Сбоку стоят банки для пожертвований на поддержание церкви и деда Тимофея, у которого нет ни доходов, ни пенсии. В банках, кроме монет, бумажные купюры в 10, 20, 50 марок. Краем глаза я замечаю, как алчно зажигаются очи отца Арсения при взгляде на банки.
      Пока мы находимся в церкви, туда без конца заходят люди. В основном это немцы. Александр делает несколько снимков, и мы идём в музей. В музее, просторном доме из двух помещений, собраны исторические фотографии и вырезки из газет. Вот 70-летний дед Тимофей бежит стометровку на олимпийском стадионе специально для журналистов. С тех пор прошло уже более тридцати лет, но он, думаю, и сейчас пробежал бы. А вот Тимофей стоит в обнимку с бургомистром города и ещё какими-то важными дядями. Музей впечатляет.
      После музея идём в часовню. Она для публики закрыта. Её Тимофей построил недавно, лет двадцать назад, чтобы можно было иногда уединяться для молитвы, когда в церкви слишком много людей, или когда не хочется никого видеть. Затем он показывает хозяйство и пасеку. Наконец нас приглашают в дом.
      Скромная, аутентичная обстановка. На печи стоят какие-то чугунки и кастрюльки, на окнах занавески, собственноручно вышитые ещё бабой Натальей. Я испрашиваю у хозяина разрешения пригласить мою знакомую Анну, не так давно эмигрировавшую в Германию из Петербурга и осевшую в Мюнхене. Он разрешает и даже проявляет живой интерес. Спрашивает, сколько Анне лет и как она выглядит. Я звоню ей по мобильному телефону, но она колеблется, не решается, не знает, удобно ли будет прийти. О Тимофее она слышала давно, но побывать у него ей не довелось.
      - Дед Тимофей, ну скажи ей сам, - обращаюсь я за помощью к хозяину и протягиваю ему трубку, на которую он недоверчиво косится. Телефона в доме нет, а по мобильному он вообще, наверное, ещё никогда не разговаривал. По его лицу видно, как он борется со своими страхами, но поговорить с Анной уж больно хочется, поэтому он решительно берёт у меня крошечный телефончик и громко орёт:
      - Анна, ты где, Анна? Приди сюда, Анна! Тимофей.
      А отец Арсений уже нарезает закуски и разливает по стопочкам граппу. Завязывается разговор. О России, о злоключениях деда Тимофея в обозе и у австрийского бауэра, о жизни в Германии.
      - Дед Тимофей, а как же это у тебя две ломовые лошади были, ведь при Сталине в деревнях больше одной скотины держать запрещали? – задаёт каверзный вопрос кто-то из моих спутников.
      - Так то ж в деревне, - резонно говорит Тимофей, - а ты попробуй уголь на одной лошади повози! В подводу всегда двух ломовых впрягали! Не знаю, как теперь. Может, у вас там, в России теперь вообще всё запретили…
      Когда приходит Анна, веселье уже в полном разгаре. Я с завистью смотрю, как Тимофей вонзает свои острые зубы в перчёный кусок венгерского шпика. Свои настоящие зубы, а не вставную челюсть! Смогу ли я так в мои сто лет? Я отмечаю, как ловко обнимает он вошедшую Анну за пышную талию и усаживает рядом с собой. Видно, что она ему нравится. Анна и в правду хорошая женщина, мягкая с низким завораживающим голосом.
      - А это что? Не как клавесин? Настоящий? Не может быть! – удивляется она.
      - Настоящий, - отвечает дед Тимофей. – Я его здесь на свалке после войны нашёл. Сыграем?
      Они идут к клавесину и играют в четыре руки. Откуда дед Тимофей научился играть на клавесине? Анна-то понятно, она явно в Питере какие-то музыкальные школы и консерватории оканчивала, а он? Тут мой взгляд неожиданно встречается с красноречивым блуждающим взором отца Арсения, и я вижу, что он хочет Анну, а ещё он хочет служить у Тимофея священником и опустошать содержимое жертвенных банок, и, кроме того, он хочет ещё выпить. Из размышлений меня вырывает спокойный голос деда Тимофея:
      - Ну что, ребятки, ступайте с Богом! А мне в церковь надо, молиться пора, Богородица кличет…