Всеволод Сахаров

У НАС БЫЛА ВЕЛИКАЯ ЛИТЕРАТУРА...

 

 

В романе М.А.Булгакова "Жизнь господина де Мольера" рассказчик говорит акушерке, принимавшей будущего великого драматурга: "Добрая госпожа, есть дикая страна, вы не знаете её, это - Московия, холодная и страшная страна. В ней нет просвещения, и населена она варварами, говорящими на странном для вашего уха языке. Так вот, даже в эту страну вскоре проникнут слова того, кого вы сейчас принимаете". Так оно и вышло, пьесы Мольера обрели в России вторую жизнь и помогли становлению самобытного русского театра. Прошло сто лет, и в холодной, неуютной для муз и лир стране, которую иностранцы привычно продолжали именовать варварской, явились свои великие писатели, целая литература, постепенно получившая европейское признание. Родилась русская классика, о мировом значении которой написано множество книг и статей.

Говоря о ней, часто пользуются словом "вдруг", и здесь есть своя правда. Это стремительное развитие напоминало культурный взрыв, пробудивший к деятельной жизни и просвещению огромную страну, полную надежд и великих возможностей. "Положительно можно сказать, что почти никогда и ни в какой литературе, в такой короткий срок, не являлось так много талантливых писателей, как у нас, и так сряду, без промежутка", - удивлялся Достоевский. То же говорил и скептический Чехов: "Культура у нас ещё очень молода. Триста лет назад Англия имела уже Шекспира, Испания - Сервантеса, а немного позже Мольер смешил Францию своими комедиями. Наши же классики начинаются только с Пушкина, всего каких-нибудь сто лет. И смотрите, мы начинаем обгонять: Тургеневым, Достоевским, Толстым зачитывается весь мир". Время показало, что то были предварительные итоги. Ибо затянувшаяся молодость вдруг обернулась печальной старостью, и Чехов стал последним нашим классиком.

Интерес к русской классике не угас и сегодня, когда самыми читаемыми в мире писателями остаются Толстой, Достоевский, Чехов и тот же М.Булгаков. В приведённых суждениях привлекает внимание другое: слова о варварской стране России и молодости её классической культуры. Так мог судить иностранец, но Чехов или Булгаков...

Ведь речь идёт о древней стране с тысячелетней историей, где классика стала закономерным итогом многовековой культурной деятельности, и для этого надобны были согласное напряжение лучших национальных сил и добровольные лишения бесправного народа. Может быть, именно поэтому она вся уложилась в одно XIX столетие, её "золотой век", началась Пушкиным и кончилась Чеховым. За ними пришёл короткий "серебряный век", уже названием своим предсказывавший близкий закат, декаданс, серые сумерки, холодную осень старой классической культуры. У нас свой литературный календарь: за оттепельным апрелем обычно следует не ласковый май, а чёрный сентябрь.

В 1918 году, когда одна литература кончилась и начиналась какая-то другая, неведомая словесность, умиравший с голода у стен богатейшего монастыря России религиозный писатель и философ Василий Розанов подводил итоги окончательные: Собственно - гениальное, и как-то гениально-урождённое - в России и была только одна литература. Ни вера наша, ни церковь наша, ни государство - всё уже не было столь же гениально, выразительно, сильно. Русская литература, несмотря на всего один только век её существования, - поднялась до явления совершенно универсального, не уступающего в красоте и достоинствах своих ни которой нации, не исключая греков и Гомера их, не исключая итальянцев и Данта их, не исключая англичан и Шекспира их и, наконец - даже не уступая евреям и их Священному Писанию, их "иератическим пергаментам"... Этого, что лежит перед нашими глазами, уже нельзя переменить, переделать. Оно - есть, оно представляет собою факт, зрелище; нечто созревшее и переменам не подлежащее. Железный занавес истории с грохотом опустился, отделив одну культуру от другой. Мы остались одни, без ангелов, то есть без классики.

Мир русской классической литературы не исчез, он всегда у нас перед глазами: стоят на книжных полках многотомные собрания сочинений, издания с миллионными тиражами. Мир этот завершён, остался в нашем прошлом; но великая литература не умерла, она живёт, воспитывает, помогает современной культуре и человеку найти верную дорогу. Мир её полон и совершенен, это мы, со своим бедным эвклидовским умом, не знаем и не постигаем свою классику во всей полноте.

Поэтому мы никогда не перестанем издавать, изучать, перечитывать русских классиков, задумываться над тем, как этот удивительный мир родился и почему он бессмертен. Нас вольно или невольно удручает неполнота нашего бедного знания, радует каждая новая мысль или счастливая находка. Хотя классика наша исследована, кажется, до дыр, обросла колоссальной библиографией, сегодня выясняется, что здесь пресловутых "белых пятен" и мифов ничуть не меньше, нежели в истории русской литературы XX века.

Сказываются очевидная недостаточность прежних суждений и схем, тягостные последствия многолетних умолчаний и запретов. В мире науки о литературе ощутимы некая нелитературность, робость и схоластика научной мысли, боязнь смелых личных мнений. Все по-прежнему оглядываются на академика или какого-то другого штатного мудреца, все ждут, когда те важно махнут платочком, разрешая новые темы и мысли. Да и учёные наши, несмотря на все внешние компьютерные новации и важное профессорство в Вене и Стэнфорде, остались в массе прежними догматиками; несвободное сознание их - тоталитарно-советское либо либерально-групповое, и оба сегодня никуда не годятся. К тому же униженным и обобранным людям науки ловко навязана "сверху" философия нищеты, а это тоже не способствует свободе мысли и сплочённости.

Между тем каждый день в меняющейся истории нашей изящной словесности является множество новых имён, фактов, документов, требующих внимания и уточняющих общую картину литературного развития. Мы приближаемся к подлинному Пушкину, подлинному Достоевскому, подлинному Гончарову. Всё это, понятно, хорошо. Но читатель-то подавлен якобы неуправляемым, а на самом деле продуманным информационным взрывом (в истории нечто подобное сознательно проделано со Сталиным). Он оглушён (на то и взрыв), ловко сбит с толку, сомневается во всём, ждёт от критиков и ученых квалифицированной помощи, быстрых точных объяснений, новых убедительных оценок, научного восстановления истины во всей полноте. Здесь надобна общая культурная работа, исключающая борьбу академических надутых самолюбий, личных выгод и кружковых пристрастий.

О характере этой жизненно важной для России работы говорил ещё Гоголь: "Вышли новыми изданиями Державин, Карамзин, гласно требовавшие своего определения и настоящей верной оценки так, как и все прочие старые писатели наши, ибо в литературном мире нет смерти, и мертвецы так же вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами, как и живые. Они требовали возвращения того, что действительно им следует; они требовали уничтожения неправого обвинения, неправого определения, бессмысленно повторённого в продолжение нескольких лет и повторяемого доныне". Да, теперь мы хотим получить, наконец, подлинного, а не добролюбовского Гончарова и т.д.

Что же этому мешало и мешает? Старая казёнщина, академическая рутина и профессорское самомнение, въевшийся в чиновничью кровь административный садизм, ненависть к любой живой смелой мысли, иезуитские увёртки и умолчания, "силовое" давление сохранивших звания и должности официальных "авторитетов", нищенская оплата и высокомерное унижение во всём мире ценимого научного труда, всегдашнее наше филологическое бескультурье? Да, всё это висит тяжким грузом на ногах нашей умело разобщённой, отчаявшейся науки о литературе, где десятилетиями ценилось всё, что угодно, кроме ума и честности, глубоких знаний и профессионализма, а академические звания и учёные степени высиживались в прихожих ЦК КПСС. Впрочем, теперь в академики выдвигают за бурную хозяйственную деятельность, постоянно делаемые на арендные деньги ремонты, за которые борются очень заинтересованные и умеющие других заинтересовать подрядчики и поставщики. Тогда и институтского завхоза, не без пользы для себя распределяющего мебель, компьютеры и канцтовары, надо выдвигать в членкоры

Но есть и другое: истеричное и безапелляционное давление новых литературных мод и мнений, повальная идиотическая "актуализация", волна хлестаковских "проектов" и "программ", выдвигаемых всё теми же штатными институтскими профессиональными бездельниками и балаболами, бурная имитация научной деятельности, организация всё новых и новых групп и секторов (дорогие коллеги забыли басню Крылова Квартет), суматошное скакание наших учёных по заграницам с наскоро сварганенными лекциями и докладами на заказанные иностранцами модные темы, вредный перекос, когда одни имена писателей вытесняются другими там, где они должны быть вместе. Реальная научная деятельность никому уже не нужна: сравните аккуратные, правильно оформленные ежегодные отчёты академических институтов и их же запечатленную в библиографиях (библиография всё же остается наукой и не показывает, в отличие от академических отчётов, того, чего нету в природе) конкретную научную продукцию, увидите огромный зазор между этими двумя величинами, мнимой и реальной. Сюда, на содержание академического аппарата, и уходят основные бюджетные деньги.

Опытные местные трепачи привычно сотрясают воздух на всех учёных советах и заседаниях и в конце года с помощью дружественной администрации успешно закрывают свой фиктивный план, но почему-то их библиография короче их некролога. Появились и профессиональные коллекционеры наших и зарубежных грантов, премий и даже орденков с пальмовыми веточками, за одну-единственную хилую монографию ставшие выдающимися учеными, годами не бывающие в библиотеке и постоянно уезжающие по делу в Париж, на очередную конференцию. И эту замечательную науку вы хотите сохранить в полной неприкосновенности? Вот вам ответ на все публичные горестные вопли престарелых академиков и их душераздирающие письма о гибели академической науки, с которой они привычно себя отождествляют.

Этому общему академическому безобразию способствует большая ложь о "самоокупаемости" (!?) науки и о рынке, которого в России нет и не будет. Пока никакой самоокупаемости тоже нет (она возможна именно при подлинном рынке и полной юридической и экономической независимости академической науки, но наше государство никогда не откажется от тоталитарного контроля над нею), но зато возле нищей, но обладающей огромным имуществом, и, прежде всего великолепными зданиями и землями, науки сразу сгустились крепкие хозяйственники, брезгливо глядящие на пообносившихся полуголодных учёных как на ненужное и беспокойное приложение к этому богатству. Положили они глаз и на наши гранты, о чём ниже.

В навязанном нам антикультурном процессе всеобщего "разлитературивания" художественной литературы, вытеснения её грязной политикой и лживой публицистикой рыночного пост-модернизма русская классика пострадала более остальных. Она отброшена на третий план, тиражи её потихоньку сокращаются, литературные исследования и их прямое финансирование сворачиваются; взамен на отнятые у учёных средства создаются государственные "научные фонды" для "процентного" кормления администрации и бухгалтерии, и без того хорошо освоивших арендные деньги. Здесь на почве общих материальных интересов возникают весьма интересные симбиозы, трогательное родство номенклатурных душ. А простодушные учёные всё не могут понять, почему они ходят в фонды пешком, а крепкие хозяйственники приезжают туда на иномарках, зато экономно изданные ими для отчёта научные книги разваливаются через три месяца. Никто из громко требующих безоговорочного увеличения бюджетных выплат учёных даже и не вспомнил, что РАН не является государственной организацией, а её сотрудники не имеют статуса госслужащих, что и объясняет низкие ставки окладов и хилое финансирование.

То есть при науке возникает новый чиновничий госаппарат с весьма высокими ставками, из любого (в том числе и из издательского, что уже само по себе нелепо и показывает, зачем и для кого это целевое финансирование придумано) гранта институтская администрация забирает в бесконтрольное пользование не менее 10 процентов полученной учёным или коллективом суммы (такой платы за простые услуги перевода и выплаты гранта не берёт ни один банк в мире), а за оставшиеся копейки учёный должен работать сверхурочно и отдавать администрации купленную на гранты оргтехнику. Разумеется, сразу же появился хитрый закон, запрещающий выплату зарплаты учёным из арендных денег, но молчаливо разрешающий их бесконтрольную трату администрацией, сразу начавшей чуть ли не ежемесячно выписывать себе, любимой, а также верной молчаливой бухгалтерии и исполнительному АХО хорошие премии за замечательную работу. Сразу заработал механизм откатов, обналички и постоянных закупок не нужных дорогих лазерных принтеров, чешских люстр, мебели и т.п. Учёным оставалось только следить со стороны за этими незримыми, но очень ощутимыми в руководстве финансовыми потоками. Вот вам новая сытая номенклатура при науке и новое крепостное право для наших интеллектуалов, очередной вариант старой русской карикатуры Один с сошкой семеро с ложкой.

Сегодня в жизнерадостной газете Поиск чиновники от науки, отрапортовав об очередных успехах, снисходительно разъясняют нам, что западная система грантов прогрессивна и успешно действует во всём мире и что наши отсталые учёные просто не вписались в рынок, которого, как уже говорилось, у нас нет и не будет. Да, но учёные капиталистических Запада и Востока давно и основательно вписались в свой реальный рынок, живут на довольно высокую (в Америке и Японии до 70 тысяч долларов в год) зарплату и пользуются великолепными (особенно в Германии) социальными льготами и условиями, а на гранты издают свои труды, совершают поездки, покупают оборудование, книги для себя. Гранты на Западе это дополнительное финансирование труда учёных. Деньги эти поступают на их личные счета, здесь никто не греет себе на них руки.

Попробуйте заставить американского профессора существовать только на гранты, он тут же отправится со своим адвокатом в ближайший суд и выиграет дело в первой же инстанции. Потому что у него есть договор с университетом (тенью - tenure), а в Америке есть законы, суды, адвокаты и гарантированная заработная плата. Профессор там просто должность, а не учёное звание, ради которого надо десятилетиями ползать перед всеми на коленях. В России же ничего этого нет и не будет, зарплата доктора наук и профессора (на получение этих ненужных, в сущности, степеней и званий нужно потратить десятилетия унижений и выполнить фантастические правила столь же ненужного ВАКа о пяти защитившихся аспирантах а где их взять сегодня, когда академическая аспирантура благополучно загибается, нет денег и никто в неё не идёт?) в академии не превышает 150$ в месяц, на учёных здесь по-прежнему презрительно смотрят как на бесправных, нищих и не очень нужных рабов системы, спокойно посягают на их авторские права (см. об этом мои статьи в газете Литературная Россия 2001 года), а обычного для Запада юридического статуса свободного исследователя вообще не существует, фонды переводят гранты только научным организациям с соответствующим обязательным отчислением в пользу институтской администрации.

Сначала научитесь уважать и достойно оплачивать труд российских учёных, а потом говорите о пользе и прогрессивности грантов. Пока это - копеечные подачки, а бодрые речи ваши - обычная чиновничья демагогия. А за авторские права учёным надо платить, даже если это служебная, плановая работа таков закон об авторском праве, который академические институты и фонды в своих документах благополучно обходят. Зарплату учёные РАН получают только за свои исследования, отдавать навечно за эти гроши ещё и свои авторские права будет больно жирно.

Да, у нас стали появляться и частные фонды, организуемые явно по подсказке сверху дальновидными меценатами, то есть всё теми же понятливыми олигархами. Но посмотрите, кто этими деньгами привычно распоряжается, кто непоколебимо стоит у окошка раздачи для своих, кто сам себя назначил выдающимися учёными, получателями немалых долларовых грантов, несоизмеримых с нищенскими академическими зарплатами Мы встретим здесь всех, кто лично повинен в не сегодня начавшемся развале отечественной академической науки и бедственном состоянии наших учёных. И никакого покаяния, сомнений, угрызений

А как забавно смотрятся заранее просчитанные комедии, когда такой титулованный раздатчик надевает смокинг и отправляется на чёрной академической волге в другой частный фонд торжественно получить свой чек в несколько десятков тысяч долларов за правильную выдачу по заранее утверждённым спискам, которую почему-то именуют выдающимся вкладом в науку! Повторяется история с благотворительным фондом Березовского Триумф, ставшим скрытой формой государственного финансирования своих людей в отечественной культуре и науке, хорошим дополнением к Государственной премии России. Удобного номенклатурного финансового гения (раньше эта должность называлась фактор, теперь в ходу другое иностранное словцо менеджер) Березовского уже нет с нами, хитрый мавра сделал своё дело и уехал к своим, то есть состриженным с нас денежкам, но дело его живёт А академическая наука в России по-прежнему регулируется властью с помощью денежного рычага и местных чиновников, то есть остаётся тоталитарной.

И ещё одно хитрое унижение и издевательство: люди, давно покинувшие Россию и получающие высокие профессорские оклады в западных университетах, сегодня у нас издаются вышеупомянутыми фондами на наши деньги так щедро и солидно, как ни один остававшийся на неласковой родине в эти трудные десятилетия русский учёный не публикуется. Чиновники, нынче очень полюбившие иностранцев и их зелёные денежки, словно говорят нам с привычной ухмылкой: А что же ты, дурак, не уехал?

А многочисленные издания книг западных славистов второго и третьего ряда в плохих русских переводах, но зато в сафьяне и золоте? Это что - тоже поддержка отечественной науки?! Никто не против русских изданий западных учёных, но они достаточно полно изданы у себя на родине, и читать их надо, как и положено, в оригинале, не делая из авторов классиков литературоведения, у которых нам надо сегодня учиться. Мы прекрасно знаем всех этих классиков ещё со времён их веселого аспирантства и беспечного стажёрства в России, бескорыстно помогали им тогда составлять все эти оригинальные концепции и трактовки, знакомые нам до последнего кусочка. Заметим, что на умеющем считать деньги Западе русских учёных (исключение культовые, они же знаковые Бахтин и Ю.М.Лотман) никто не переводит, у них логика простая и довольно верная: это коммерчески невыгодно (а нам при нашей нищете разве выгодно переводить и издавать их составные наукообразные книжки, нужные сотне профессоров и студентов?), к тому же слависты должны читать друг друга на своём языке.

Способствуют всему этому наши журналы и издательства с их неумным политиканством или недальновидной, хищнической жаждой немедленного коммерческого успеха. Принесите сегодня в любую (книжную, журнальную) редакцию статью или книгу о Пушкине, Толстом или Писареве, и всюду получите один ответ: некоммерческая тема, неактуально (?!). Нужен оживляж, нечто скоромное и пряное, с оттенком нравственной грязнотцы и скандала. Эти имена "проходят" теперь лишь в "актуальных" сочетаниях типа "Пушкин и Мережковский" или "Л.Толстой и Н.Фёдоров". Поэтому наши профессора и критики быстро перешли от официозных книг о Борисе Ручьёве, А.Фадееве и Добролюбове к не менее скучным монографиям об Ахматовой, Розанове и Набокове. И не знаешь, что хуже...

Забыли, что там, где проскочили от суконных книжек о "peвдемократе" Чернышевском к едкому набоковскому "Дару" и ничему при этом не научились, не может быть сколько-нибудь полной и точной истории русской классической литературы. Наука и сиюминутная конъюнктура - вещи взаимосвязанные, но очень разные. Что это за "история", где "Бесы" вытесняют "Идиота", Ходасевич - Некрасова, Флоренский - Белинского? Кому она нужна? Вам? Тогда извольте объяснить: почему и для чего... А пока заходишь в академический институт мировой литературы (!?) и видишь: в одной комнате люди с филологическими степенями и званиями всерьёз выясняют, кто убил Есенина, в другой кто убил Горького, в третьей кто убил Маяковского. Это что институт патологоанатомии и судебной экспертизы? Тоже мне бином Ньютона, нашли белые пятна Вы когда займётесь своим прямым научным делом историей и теорией русской и мировой литературы?

И ещё одно. Мир русской классики - живой, подвижный организм, где всё существует в единстве, всё уравновешенно, постоянно само себя постигает и уточняет. Он весь есть объективная истина и ценность. Наука же даже в лучших её именах и методах (например, М.М.Бахтин, чьи идеи и термины столь многим заменили собственные мысли) тяготеет к субъективному упрощению, сведению сложнейших явлений к однолинейному порядку. Она всё время нарушает равновесие творчества и подменяет живую жизнь схемой. От того, что схемы нынче очень прогрессивные, суть дела не меняется. Об этом хорошо сказал старый профессор, друг Пушкина С.П.Шевырёв: Наука хочет умертвить всякую живую силу в своём строгом законе и подчинить её урокам опыта и правилам, ею постановленным... При исключительном торжестве науки уничтожилась бы всякая новая жизнь в мире творящего слова и на место её воцарилось бы мёртвое и холодное подражание.

Это не рептильный упрёк передовому литературоведению, но лишь необходимое напоминание, совсем не лишнее в эпоху всеобщей безоглядной смены вех, выдаваемой за освобождение от догм. С академической скрипучей телеги сбросили казённую идеологическую поклажу, и она вдруг оказалась пустой, отвыкшие мыслить самостоятельно люди науки испуганно засуетились в поисках нового груза. Вчера Достоевский именовался архискверным писателем, сегодня он православный художник, как и автор Гавриилиады Пушкин, автор Вия и Страшной мести Гоголь, преданный церковной анафеме Лев Толстой и даже ересиарх Лесков. И опять не знаешь, что хуже. Дубоватое марксистское литературоведение успешно заменяется столь же фарисейским, официозно-риторическим богословием, более уместным в духовной академии. И это вы называете освобождением от догм?

Именно теперь наше литературоведение должно стать самокритичным, всегда видеть свою понятную ограниченность и не обижаться нелицеприятными указаниями на неё. Иначе оно обречено будет услужливо бежать "петушком" за импортными дрожками "прогресса", на которых восседает безвкусно приодевшийся в бутике номенклатурно-денежный пройдоха Чичиков, униженно выпрашивать валюту, компьютеры, бумагу для книг и журналов, гранты, новые ставки и т.п. И в бедности надо блюсти достоинство и трезвость мысли. Мы хранители, а не просители.

Менее всего хотелось бы оказаться в одной компании с очень немолодыми и очень сердитыми академиками и прочими прежде сытно и беззаботно существовавшими людьми науки, требующими от власти безоговорочно поддерживать и щедро финансировать ту безобразно раздутую, склеротическую, неидеальную и действительно неэффективную науку, которая у нас сейчас имеется как печальный результат их не очень обременительных многолетних стараний и беспринципных союзов с самыми тёмными силами этой власти. Им хочется удобно жить по милой старине, как при Берии и Курчатове. В этом ржавом решете исчезнут любые государственные ассигнования. Науке самой надо сначала измениться, стать современной, гибкой, молодой, решить свои больные проблемы, перестать быть покойным академическим санаторием в Узком. А пока здесь, как в брежневском Политбюро, всё затмила проблема геронтологии.

Промелькнуло обычное официальное сообщение: президент поздравил одного из вице-президентов РАН с 75-летием. Это хорошо. Но ведь есть и президенту отлично известные правила и уставы самой академии, закон о предельном возрасте, который в РАН не соблюдается, начиная с заведующего отделом и кончая высшими должностями. И вы так хотите реформировать РАН?

Выполните свои законы, постановления и уставы. Уберите с этих должностей и из учёных советов академических институтов (не путать с диссертационными советами) всех незаменимых старше 70 лет без каких-либо исключений и вхождений в положение, и академическая наука сразу волшебно изменится. Ах, нет достойной смены? А вот за это, за иезуитское содержание в чёрном теле, многолетний умелый зажим и беспощадную эксплуатацию молодых учёных, вытеснение их за рубеж, подмену реальной научной деятельности демагогией и фиктивными отчётами, снисходительную поддержку профессиональных институтских бездельников, ездунов, штатных трепачей и блюдолизов есть с кого спросить, и немедленное бескомпромиссное решение проблемы академической геронтологии и будет здесь лучшим способом проверки и желанного очищения.

Безнравственно само административное присуждение высоких академических званий типа членкора просто за директорство, что открыло путь в академическую науку крепким хозяйственникам, имеющим к ней троюродное отношение, но зато очень хорошо, с неизменной пользой для себя умеющим распределять материальные блага. Эти патриоты никогда и никуда не уедут от академических зданий, арендных денег и чёрного нала, государственных ассигнований, грантов и прочего имущества. Как же они цепляются за своё кресло, дающее власть над униженными людьми науки и колоссальные материальные выгоды! А действительно нужные нашей науке люди, настоящие учёные из неё не уйдут, даже если они и уедут; должны быть чётко определены и закреплены в законах и уставах приемлемые способы их сохранения в виде почётных профессоров (эмеритусов), советников и т.д., им вовсе не обязательно вечно быть нашими начальниками, которые нам реально не очень нужны.

И самое главное. Литературоведам и критикам следует учиться у великой русской литературы, которая по-прежнему есть живая жизнь, истина, могучая культурная и общественная сила, способная поднять до себя, уточнить и исправить любую, пусть самую научную и прогрессивную схему или очередную тонкую интерпретацию. Русская классика всегда защитит себя сама. Но и ей сегодня надобна умная, просвещённая защита.

А нам всем нужно помочь русской классике, то есть читать её, издавать и изучать без каких-либо ограничений и пристрастий. Это и есть жизненное дело и высшее назначение нашей науки о литературе. Тогда мы лучше поймём себя, наше тревожное переходное время, нуждающееся в вечных ценностях и точных ориентирах, откроем в своём прошлом, настоящем и будущем что-то новое, чего классики не знали. Для этого и была нам однажды дарована великая литература. Другой не будет. Никогда.

 

Vsevolod Sakharov, 2005. All rights reserved.