Генрих СЕЧКИН

 

УБИЙСТВО БРЕЖНЕВА

 

С Борей Г. я познакомился в 209 камере московской Лефортовской тюрьмы КГБ. Камера по-своему была даже уютной. Три койки, застеленные белоснежным бельем, стол, тумбочка, полка для продуктов, умывальник, прибор для отправления естественных потребностей, и еще оставалось два квадратных метра для ходьбы.

Шел 1982 год. Не скоро привыкнув к тюремному распорядку, мы втянулись в будни отшельнической жизни. Изучив распорядок дня, по внешним шумам различали события, происходящие за дверью, довольно переглядывались, услышав стук кастрюль в коридоре, дружно вскакивали при лязге ключей, готовясь проследовать на прогулку, уныло поднимались при вызове на допросы. Перед сном, при стуке в дверь и команде надзирателя: Сервиз на место!, мы складывали стопкой на тумбочку миски, кружки и ложки, дабы страж порядка, увидев металлические предметы все вместе, убедился, что ни один из них не заточен и не превращен в холодное оружие. Раз в месяц мы получали передачи от родственников и отоваривались на десятку в тюремном магазине. Надзиратель по кличке Интеллигент, уважаемый всей тюрьмой за доброжелательность и беззлобный нрав, на уровне лучших профессионалов дореволюционного Елисеевского магазина нарезǎл для нас колбасу и сыр тончайшими лепестками. Мы по-хозяйски раскладывали на полке эти гастрономические изыски. Там же размещали сахар, конфеты, апельсины, яблоки и другую снедь. Сливочное масло перекладывали в миску, заливали водой и этот импровизированный холодильник устраивали рядом с остальными продуктами.

Сегодня, глядя на пустые прилавки магазинов, я с грустью вспоминаю эту тюремную полку и наше кощунство: протухшие и зачерствевшие продукты мы спускали в унитаз. В свободное время мы играли в шахматы, ожесточенно лупили фишками домино по столу, заставляя вздрагивать прильнувшего к волчку надзирателя; читали книги из замечательной лефортовской библиотеки, в которой было много уникальных конфискованных изданий, и рассказывали друг другу о своей дотюремной жизни. Изредка нас по очереди вызывали на допросы, и, возвращаясь оттуда, мы изумленно делились впечатлениями о том, как резко отличается интеллект наших следователей от тех следователей КГБ, о которых мы читали в художественной литературе. Как сказал бы Ходжа Насреддин, их лица не были отмечены печатью мудрости. Впоследствии мы оскорбленно пришли к выводу, что нам специально подсунули никудышных следователей, а самые умные из них наверняка раскручивают резидентов иностранных разведок. Мы аккуратно справляли все праздники, задолго до Нового года вылавливали из супа и сушили лавровые листы. В канун праздника, изготовив из хлебного мякиша ствол новогодней елки, мы утыкали ее вместо веток лавровыми листами, обвесив серебристыми гирляндами, склеенными хлебным клейстером из фольги сигаретных пачек. Сосредоточенно соскребали с поверхности голландского сыра стеарин, вытягивали из полотенца нитки и мастерили свечи. Так как по внутреннему распорядку в 22 часа мы обязаны лежать в постелях, Новый год решили встретить загодя.

Во время ужина зажгли свечи, чокнулись кружками с соком, выдавленным из апельсинов и разбавленным водой. Потом, взявшись за руки, принялись водить хоровод вокруг елки, едва достигающей наших щиколоток, и весело распевать песни: В лесу родилась елочка, Эх, хорошо в стране Советской жить и Утро красит нежным светом стены древнего Кремля. Вакханалия продолжалась недолго, так как в дверь раздался резкий удар ключом, предупреждающий о том, что имеется шанс продолжить наш концерт в карцере.

В будние дни наше существование иногда скрашивало общение с подсадными утками или настоящими антисоветчиками, которых, думаю, для нашего развлечения помещали на третью койку. Мы с радостью встречали каждого новичка, расспрашивая его о свободе, жизни, взглядах. Публика попадалась самая разнообразная.

Помнится, один из них устроился в Лефортово за распространение антисоветской литературы. На наш вопрос, сколько он получал за это, изумленно воззрился на нас и ответил, что не только ничего не получал, а, наоборот, тратил половину своей зарплаты работника библиотеки им. Ленина на перефотографирование материалов, а на вторую половину жил со своей больной матерью. Через несколько часов угрюмого молчания он вдруг оживился и поинтересовался, отдадут ли ему по выходе из тюрьмы отрезанные при обыске от его сандалий металлические пряжки, т. к. другой обуви у него нет. Мы успокоили его, разъяснив, что гражданская обувка вряд ли понадобится ему раньше, чем через десять лет. А, скорее всего не понадобится совсем, т. к. по нашей прикидке он больше подходил не тюрьме, а Институту судебной психиатрии им. Сербского. Мы предположили, что после экспертизы его, скорее всего, устроят на принудительное лечение в психиатрическую больницу особого типа. А там с помощью замечательных и эффективных препаратов из него быстро сделают лояльного, миролюбивого и счастливого человека. Свою антисоветскую деятельность он сможет продолжить в компании робеспьеров, донкихотов и дзержинских. Было ему в то время восемнадцать лет.

Следующий пассажир, хватаясь за голову, потешно возмущался незаконностью своего ареста. Он, видите ли, талант. Его патенты на изобретения сэкономили государству миллионы рублей. Помимо прочего он изготовил модель шестиствольного электрического пулемета, способного производить двенадцать тысяч выстрелов в минуту, и считал, что тот превосходит по своим параметрам американские аналоги. Умелец жаловался на незаконность ареста, так как образец, изъятый у него, был изготовлен из некачественного металла, который выдерживает лишь две минуты стрельбы, после чего плавится. Ничего себе безобидная игрушка способная уничтожить двадцать четыре тысячи человек!..

Очередной наш постоялец, с ног до головы обсыпанный язвами экземы, любил ходить целый день по камере в трусах. Машинально отколупывая корочки своих болячек, он щелчками отправлял их в разные концы камеры. Будучи человеком услужливым, он при стуке кастрюль хватал своими гнойными пальцами наши миски, просовывал в открывшуюся кормушку и, наполненные супом, омывающим его язвы, степенно и благожелательно ставил перед нами на стол. С превеликим трудом нам удалось отучить его от этих изысканных манер.

Своих сокамерников мы встречали с радостью, а провожали с грустью, т. к. большую часть времени проводили вдвоем. Замкнутое пространство стало влиять на нашу психику. Постепенно иссякли темы разговоров, опостылели шахматы и домино, не радовали прогулки, не забавляли допросы. Уже давно были пересказаны все видеофильмы, с помощью которых, как меня убеждал следователь, я перестраивал ценностные ориентации советских людей, за что и получил статус идеологического диверсанта и угодил в Лефортово. Кончилось лето, на протяжении которого мы, обливаясь потом и задыхаясь от жары и духоты, по очереди плескались в раковине, наполненной водой из-под крана. Пришла осень. Мы молча, сутками сидели на своих койках и злобно поглядывали друг на друга. Каждое движение одного вызывало дикое раздражение другого. В конце концов, наше терпение лопнуло, и мы решились на страшное преступление. Не без основания, считая, что все наши беды являются следствием идеологии общества, а идеология общества, в свою очередь, зависит от политики правящей верхушки, мы путем несложных расчетов вычислили главного виновника наших злоключений. Им оказался Леонид Ильич Брежнев. Решено было расправиться с ним.

Шла тщательная подготовка к заранее запланированному убийству. Отбросив в сторону возникшую между нами обоюдную неприязнь, мы дружно лепили из хлеба бюст уважаемого генсека. Не будучи художниками, мы не смогли добиться точного сходства с оригиналом. Но это обстоятельство не обескураживало. Сходство витало в наших душах, и завершенная скульптура выглядела недурно. Заранее похищенным у парикмахера лезвием бритвы выстрогали из спичек три кинжала. Воткнув их в жизненно важные центры хлебной куколки, мы положили ее на стол и принялись читать заклинания.

Пусть не подумает читатель, что у нас съехала крыша. Просто доведенные до отчаяния, мы вспомнили зловещее действие Черной магии из фильмов ужасов и выплеснули таким образом свои эмоции в эту мрачную игру. Утром казненную засохшую фигурку мы выбросили в мусорное ведро - это был завершающий акт колдовства. Упала она неловко, сорвавшись, громко звякнув о дно. Сделав зарядку, стали ждать газету Правда, которую нам обычно приносили перед завтраком. Но завтрак прошел, а газеты не было. И на следующий день ее не принесли. Только на четвертый день открылась кормушка и надзиратель просунул нам газеты сразу за все дни. С жадностью поглощали мы информацию, дошедшую до нас с воли. Волосы зашевелились на голове, мурашки побежали по коже. С газетной полосы из траурной рамки на нас смотрело бровастое лицо Леонида Ильича Брежнева!.. Недавно я встретил Бориса.   

      - А зря, Боря, мы ухайдакали главу государства, - пошутил я. - Питались бы сейчас на воле, как тогда, в Лефортовской тюрьме.

- Он не дожил бы до сегодняшнего дня, - сумрачно и серьезно ответил Борис.

Подумав, я глухим голосом предложил:

- А может быть, нам снова скоротать вечерок вместе?

Он промолчал

 ЮРИДИЧЕСКАЯ ГАЗЕТА" № 9, 1991 г