Сайт "Аналитика"

ведёт Лариса Володимерова
 

Абрам СОЛОМОНИК
Об утверждении Лейбница, что любой вид знания можно выразить посредством нескольких символов

 

Всю свою сознательную жизнь Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646 – 1716) был убежден, что любые мысли и высказывания можно свести к некоторой специфической символике, скрепленной правилами ее использования и трансформаций. Он утверждал, что в основе мышления (любого мышления, независимо от того, о чем бы мы ни мыслили и в какой бы форме эти мысли ни выражались) лежат некоторые базисные понятия, общие для всего человечества. Более того, именно в соответствии с этими понятиями Бог построил Вселенную, используя для этого наилучший и самый эффективный план Создания. Таким образом, если мы доберемся до этих основных понятий, мы создадим простейшие и наиболее эффективные средства общения между людьми, с одной стороны, и получим беспроигрышные карты для выявления тайн природы, которая была устроена с помощью тех же способов.  

Всю жизнь искал Лейбниц эти базисные понятия. Он искал их среди живых и мертвых языков, предполагая, что все естественные языки (то есть возникшие в ходе исторического развития у любого народа) отпочковались от одного корня – одного праязыка. Он неустанно искал его и в китайском, в баскском, и даже в готтентотском языке, стремясь свести все остальные существующие наречия к одному из названных источников. Он также искал начала нашего мышления в математической символике: одно время в алгебраических значках, затем увлекся двоичным счислением, которое сам же и привел в порядок. Словом, это была навязчивая идея, которая преследовала его на протяжении всей долгой жизни, наполненной неутолимой активностью в самых разных областях науки и практической деятельности.

По ходу поисков ему удалось сделать поразительные открытия,  прославившие его имя навечно, и не только на философском поприще, где он числится среди самых плодовитых и оригинальных мыслителей. Ему удалось открыть дифференциальное и интегральное исчисление, и именно в его исполнении мы используем это исчисление в наше время. Это открытие еще больше убедило его в справедливости выдвинутых им философских посылок и подвигло на дальнейший поиск значков общего плана, которые бы выражали самые базисные концепты и понятия нашего мышления. Он часто указывал на значение натурального ряда чисел, которые в его понимании тоже входили в плеяду необходимых человечеству базисных средств. Наконец, как было указано, он привел в порядок двоичную систему счисления, которая легла в основу машинного счета уже в нашу эпоху.

Так, может быть, идея Г. Лейбница о минимуме базисных значков, лежащих в основе любой познавательной деятельности, начинает сбываться? Может быть, действительно,  значки математической логики, обеспечивающие бесперебойную работу компьютера, и есть тот самый золотой ключик, который открывает дверь, ведущую в любую область знания? Эту проблему я и хочу рассмотреть в настоящей работе.

На самом деле, чего не может компьютер уже сегодня? А если он не может чего-то сделать сегодня, то многие пребывают в глубокой уверенности, что он сделает это завтра. Давно ли еще недавно казалось невозможным обучить компьютер игре в шахматы. А ведь, научили, да еще как научили. Совсем недавно представлялось, что невозможно добиться адекватного машинного перевода с одного естественного языка на другой, а сегодня мы значительно продвинулись в этом направлении. Да мало ли других примеров?!  

Давайте задумаемся, чего мы достигли в области передачи компьютерам множества жизненно важных функций из жизни индивидуума и всего общества. Сегодня можно утверждать, что скоро библиотеки в их прежнем виде прекратят свое существования. Для многих пользователей Сети этот вопрос уже решен. Зачем, в самом деле, ходить в библиотеки и разыскивать там нужные материалы по несовершенным каталогам (зачастую уже переведенным в электронный формат), когда можно сделать то же самое, не отходя от письменного стола, немедленно получая множество источников в таком количестве, которое и не снилось до появления Интернета? Зачем покупать газеты в поисках актуальной информации, когда она выступает на твоем экране немедленно и в гораздо большем объеме? Зачем пользоваться почтой, когда ты можешь отправить сообщение со своего компьютера, и оно тотчас же попадает к адресату? Зачем ходить в банк, чтобы распорядиться деньгами на счете, когда можно это сделать, дав команду прямо из дома или с работы? Зачем заказывать путевку или билеты в бюро путешествий, когда в твоем распоряжении масса возможностей в Интернете? Зачем, наконец, делать покупки в магазине, когда то же самое можно выполнить, не выходя из дома? И так далее, до бесконечности. Мы привыкли к старым формам общежития и не отдаем себе отчета в том, что появились новые, гораздо более эффективные и удобные способы справляться с тяготами жизни; поэтому мы не ставим все эти вопросы в столь резкой и недвусмысленной форме.

На самом же деле, это только начало. Ведь компьютерному веку немногим больше пятидесяти лет, а широкому распространению персональных компьютеров и Интернету – меньше тридцати. Над их усовершенствованием работают лучшие умы во всех странах мира, а успехи этой деятельности тут же распространяются в глобальном масштабе. И все это, действительно, зиждется на несложных  правилах математической логики, выраженных в форме нескольких десятков значков-символов. Так прав ли был Лейбниц или нет? Сегодня этот вопрос звучит более чем актуально.

Многие ученые задолго до внедрения компьютеров были убеждены в правоте Лейбница. Примерно в его время жил другой феномен духа, Рене Декарт. Совсем как Лейбниц он мечтал о создании «универсальной математики», более того, «универсального языка», который бы выражал общие понятия, лежащие в основе человеческого мышления. Их, по его мнению, можно было бы выразить с помощью некоторых математических символов. В своем знаменитом «Рассуждении о методе» (≈1630 год) он писал: «Следует составить все объемную (для всевозможных идей) методологическую систему, аналогичную по строению натуральному ряду чисел». И он был не одинок в этом своем призыве.

Так в языкознании всегда существовала (и существует) школа, рассматривающая все языки возникшими из одного источника. Эта школа имеет особенно прочные традиции в России. Ее приверженцы исследуют существующие языки как прямые отпрыски от единого корня. Эта теория напрямую связана с библейской версией происхождения языков, по которой Бог призвал Адама, а тот дал имена окружающим его птицам и животным. А уже от этого источника возникли и все прочие языки. Так что данная теория имеет очень давнюю и благородную генеалогию. Данное направление является прямой противоположностью школы Л. Блумфильда (американского структуралиста и позитивиста начала прошлого века), которая говорила: «Вот конкретный язык, давайте рассмотрим его особенности и закономер­ности и сделаем соответствующие выводы! Произошел ли он от какого-то еще языка, нас интересовать не должно». Но такая позиция оставляет многие существенные вопросы как лингвистического, так и, тем более, философского плана за скобками. Она их  попросту не рассматри­вает.

И не только лингвисты благосклонно отнеслись к идее Лейбница; представители многих других наук не остались в стороне. Передо мной книга Чарльза Блисса «Семантография».[1] В ней автор пытается создать всеобщий язык на базе образных иконок (iconic sign-tokens). Некоторое представление о языке Блисса вы можете получить, расширительно трактуя знаки дорожного движения, по образцу которых, якобы, можно выразить все и всяческие понятия, не прибегая к национальным языкам. Нельзя сказать, что начинание Блисса не получило никакого отклика. До сих пор в Канаде существует общество, проповедующее его взгляды и утверждающее, что с помощью Блисссимволики можно научить мыслить глухонемых детей легче и эффективнее, чем с помощью национального языка глухонемых. Блисс был отважным человеком и до конца жизни отстаивал свое изобретение. В его систему было включено около 3000 символов.  

Было бы непростительным снобизмом просто отмахнуться от всех таких притязаний, хотя разбить Блисса с помощью нескольких элементарных аргументов не представляет труда. На основе 3000 значков-понятий невозможно построить нормальный язык. Самые примитивные естественные (а вслед за ними и искусственные) языки исчисляют свой словарный запас сотнями тысяч слов. Помножьте их на составы морфологических и синтаксических парадигм, и вы получите миллионы языковых единиц. Ведь каждое слово является клеткой для целой парадигмы. Существительное ‘стол’ в русском языке предполагает еще одиннадцать слов, спрятанных в парадигме его склонения (стола, столу… столами и т.д.). За каждым глаголом скрывается несколько десятков вариантов его спряжения по временам, числам, лицам и наклонениям. Каждая единица в парадигме обеспечена в языке своей словоформой; и только ее мы используем в речи.

А что скрывается за рисунком Блисса, выражающего то или иное понятие? Ничего, кроме самого этого рисунка. Каждый знак той или иной степени абстрактности имеет потенциальные либо зафиксированные в нем самом средства связи со всеми другими знаками системы. Рисунки имеют свои синтаксические возможности, слова – свои (их примеры я привел выше). В этом и заключается залог успеха слов в качестве базисных знаков любого языка, что они снабжены такими возможностями, которых нет и быть не может у рисунков даже самого изощренного типа. Живопись и рисунок обладают своими возможностями, которые наилучшим образом выполняют их эстетическое назначение. Слова – своими, теми, которые  обеспечивают им ведущую роль в человеческой коммуникации. Они сов­сем не равноценны между собой, и каждый хорош и необходим лишь на своем месте.  

Таковы главные аргументы, которые я бы привел для опровержения гипотезы Блисса о возможности создания рисуночного языка, и счел бы их достаточными. Впрочем, я не в первый раз говорю на эту тему; в своих книгах я подробно останавливался на попытках Дальгарно и епископа Джона Уилкинса создать так  называемые философские языки. Все они были изначально обречены на неудачу в свете приведенных выше семиотических соображений.

И все же?… Почему люди выдающегося ума снова и снова обращаются к той же самой идее использовать лишь один тип знаков для выражения всех и всяческих человеческих идей? Может быть, предыдущие попытки заканчивались неудачей из-за неправильного подхода их авторов, а теперь, когда мы имеем в своем распоряжении такой мощный и разносторонний инструмент, как компьютер, мы сможем добиться большего?

Дальнейшее изложение мы разделим на две части. В первой из них я попытаюсь доказать, что даже компьютер не в состоянии обеспечить человечеству все возможности для нормальной познавательной деятельности. Для меня ясно, что  компьютер является лишь вспомогательным инструментом, обеспечивающим продвижение лишь в одном гносеологическом направлении. Во-вторых, я испробую иной путь – атаковать идею Лейбница с семиотических позиций, которые требуют обращения к различным системам знаков, а не ограничиваться каким-то специфическим одним типом, даже самым ёмким.

Дело в том, что пользуясь компьютером, мы все же остаемся профессионально разобщенными и действуем в рамках разделения труда. Машина облегчает труд каждого из нас, но делает она это по линии  нашей профессиональной ориентации. Писатель остается писателем, конструктор – конструктором, архитектор – архитектором, а издатель – издателем книжной или любой другой продукции. Чтобы действовать внутри поля, покрываемого компьютерной программой, надо быть специалистом, и для этого нужна длительная учебная и профессиональная подготовка. Это обстоятельство еще раз подтверждает, что обработка знаков, которой столь успешно занимается машина, не покрывает полностью всей познавательной активности человека и ее практических следствий. Она не подменяет ни разных способов наблюдения за онтологией, ни организации экспериментов по ее изучению, ни, тем более, практического применения результатов исследования. Поэтому столь разительные успехи в этой сфере, проявленные программистами в последнее время, не умаляют задачи подготовки грамотных специалистов в разных областях знания, а также не снимают нагрузки по практическому внедрению результатов исследований в нашу жизнь.

И тут обнаруживаются те пределы, которые органично присущи машине при  выполнении исследовательских работ в разных областях науки и техники. Возможности машины, как мне кажется, принципиально уступают огромным возможностям изощренно устроенного человеческого мозга. В чем же это выражается?

Прежде всего, машина глупа и сама не мыслит. Она лишь выполняет те приказы, которые человек заложил в нее с помощью соответствующих программ и алгоритмов. До начала работы с машиной человек выбирает ту программу, которую хочет задействовать. Если по какому-то капризу человек для обработки фотографий предпочтет программу для игры в шахматы, компьютер послушно будет ее использовать. Это отчетливо показывает, что машина выполняет все приказы пользователя, даже если они не приводят ни к какому полезному результату, более того, даже если они вредоносны для самой машины и ведут к неисправностям.

Во-вторых, задействовав нужную программу, человек сам выбирает для работы с ней как стратегические, так и тактические параметры. Машина этого сделать не может. Стратегические параметры задаются на все время использования данной программы, а тактические – по ходу работы. Если пользователю не нравится та или иная деталь в выполняемой машиной работе, он либо изменяет предварительно заданные общие указания, либо на определенном участке использует специфические добавочные опции, опять-таки заранее заложенные в программу. Последнее обстоятельство доказывает способность человека одновременно выполнять необходимую работу и следить за качеством ее исполнения.

В этом, по-видимому, и заключается принципиальная разница между машиной, хотя бы самой изощренной, и человеческим мозгом. Человек в ходе свой эволюции приобрел удивительную способность мыслить в одно и то же время на разных уровнях. Машина же (пока?!) может обрабатывать представленные ей знаки линейно и только на одном уровне. Вот что пишет по этому поводу в своей блистательной книге Даглас Хофштадтер: «Когда я сказал, что этот факт показывает различие между человеком и машиной, я имел в виду следующее: компьютер возможно запрограммировать таким образом, что тот никогда не заметит даже самые очевидные закономерности в том, что он делает; человеку, однако, свойственно подмечать определенные закономерности в его занятиях. Все это читатель, конечно, знал и раньше. Если вы возьмете калькулятор, нажмете на 1, прибавите 1, снова прибавите 1, и будете делать то же самое еще много раз подряд, калькулятор никогда не научится делать этого сам; однако любой человек очень быстро заметил бы схему в ваших действиях. Еще один простой пример: автомобиль, как бы долго и хорошо его не водили, никогда не научится избегать аварий и никогда не выучит даже самые частые маршруты своего хозяина. Таким образом, различие заключается в том, что машина может не делать наблюдений, в то время как для человека это невозможно».[2]

И еще: человек делает наблюдения одновременно как внутри системы, с помощью которой решает ту или иную задачу, так и выйдя за пределы данной системы, как бы со стороны, приходя к выводам и заключениям по поводу действий самой системы. В результате он быстро научается совершенствовать также и алгоритм, которому машина следует. Это я и имел в виду, когда говорил, что человеческий ум способен работать на разных уровнях. Думаю, что разные уровни мышления обнаруживаются уже в ходе постановки задачи, в предлагаемых вариантах ее разрешения и в выборах продолжений для каждого шага используемого алгоритма.

Иначе говоря, в этом человеческий ум гораздо ближе к исследуемой онтологической или семиотической реальности, нежели любая из существующих машин. Может быть, в будущем, беспрестанно совершенствующиеся машины дойдут до такой степени изощренности, что смогут подходить к решению поставленной задачи с разных углов зрения и синхронно, но пока такая возможность кажется недостижимой. Покамест только человек способен охватить нерасчлененную объективную реальность, со множеством связей в разных направлениях и в нескольких проекциях одновременно. Выводы же свои он вынужден строить в форме линейно и последовательно выстроенных в систему различных знаков, с которыми и взаимодействует машина. Это как при изготовлении детали станочником – либо с готового образца, либо с чертежа. В первом случае рабочий получает деталь, не разложенную на промежуточные этапы и без измерений. В чертежах, напротив, сначала мы представляем ту же деталь в проекции сбоку, затем – спереди и/или сверху, потом воспроизводим цельный рисунок, который объединяет все предыдущие проекции. И везде линиям сопутствуют размеры. Человек с развитым пространственным воображением может сразу представить себе целостную деталь, но без замеров и проекций едва ли справится с ее повторением в натуре.

Компьютер тоже последовательно (то есть линейно) обрабатывает знаковые системы, лежащие в основе его работы. Дайте ему законченный алгоритм обработки, и вы получите на выходе конечный результат. Задайте незавершенную последовательность действий, и машина будет безропотно ее повторять, пока не сломается. В этом и проявляются ограничения машины, не дающие ей возможности полностью заменить человеческий мозг.

Кроме того, вся история семиотического развития человечества голосует против идеи сосредоточиться исключительно на одном типе знаков в решении всех и всяческих познавательных задач, стоящих перед нами. Как в онто-, так и в филогенезе люди проходят разные стадии умственного созревания, которые направлены на овладение специфическими видами знаков. Разработанная мною система классификации знаков и знаковых систем в семиотике говорит об этом совершенно отчетливо. Никогда, по моему глубокому убеждению, не удастся человечеству создать единую и непротиворечивую схему из нескольких базисных знаков, связанных в систему, которая бы обеспечила все гносеологические возможности и претензии людей. Каждый тип знаковых систем обрабатывает лишь некий необходимый сегмент в системе человеческого мышления, который не может быть заменен прочими сегментами.

В своем поступательном развитии люди овладевают необходимыми и естественно следующими друг за другом системами знаков, которые только в своей целостности и иерархии могут обеспечить нам полную гамму человеческих возможностей в приспособлении к среде обитания. Каждый из нас занимается своим делом и использует ресурсы преимущественно одной или нескольких систем, но в целом мы собираем жатву со всех знаковых полей и только таким образом обеспечиваем потребности всей человеческой популяции. Ни одна из активностей такого рода не может претендовать на всеобщность и на то, что в каком-то общем виде сможет заменить все остальные сферы познавательной деятельности.

Таким образом, семиотический анализ смыкается в этом пункте с анализом возможностей машины по сравнению с человеческим сознанием и приводит к отчетливому выводу о том, что идея Лейбница и других построить всю гносеологическую активность на некоем количестве основных знаков, способных, якобы, решить все наши проблемы, реализована быть не может.

 

27 июня 2006                                                          

 

А. Соломоник

 

 

 

 


 


[1]  Bliss C. K. Semantography. Sydny, Australia, 1965.

[2]  Хофштадтер Д. Гёдель, Эшер, Бах. Бахрах-М, Самара, 2000, с. 37.

Навигация

Главная
Сайт
"Критика"
Сайт ЛВ
Гостевая
Контакт