ГОЛЫЙ ТОЛСТОЙ
(интервью Ильмире Степановой для еженедельника
«Московские Новости»)
Незадолго перед нашей встречей он забрал из
питерского издательства авторские экземпляры своего первого романа «Мой-мой» и
подарил мне один, подписав: «Я – Толстой». Так он сокращает свою двойную
фамилию: Яременко-Толстой.
На первой странице – коротко об авторе: «Прямой
потомок великого русского писателя графа Льва Николаевича Толстого, знаменитый
перформанист и эксгибиционист, экономист и профессор Венского университета».
Можно было бы добавить – выпускник Венской академии изобразительных искусств и
ученик знаменитого архитектора Хундертвассера. Вот, собственно, я вам его и
представила.
- Владимир, вы давно живете в Европе, а книга
почему-то – о Петербурге…
- Знаете, сейчас в Европе скучно жить. Искусство
в тупике, глобализация – это глобальная скука. Вот я и пытался найти себя в
России - задумывал художественные проекты, активизировал художников. Приехал
сюда полтора года назад на несколько месяцев – была эйфория, энергия. Хотел
начать новую жизнь, но в итоге только заболел и написал роман о том, что здесь
со мной происходило. Его недавно выпустили в издательстве «Лимбус Пресс» с
большой задержкой, безобразно отредактировав и оформив. Вчера объяснили, что
задержка была вызвана тем, что главный художник отказался мою книгу иллюстрировать.
Сказал, что она гнусная. И тогда они почему-то проиллюстрировали ее работой
Мартироса Сарьяна «Панорама весеннего Еревана». Изменили названия глав, убрали
некоторые фразы, отдельные слова, много ляпсусов. Я был в шоке. В Вене я писал
на немецком языке в разные журналы, и меня редактировали: это все-таки не мой
родной язык. Но правка не была такой безжалостной, как на родине. Я понял, что
в России сейчас в принципе можно все: начать, сделать, но вот конечный продукт
получается … неожиданным. Роман значительно пострадал и теперь как будто даже
немножко не мой.
- «Мой-мой» получился немножко «не мой».
Почему, кстати, такое название?
- «Мой-мой» - по-фински «привет». «Привет»
оказался прощальным. Приехал две недели назад после года отсутствия и увидел,
что большинства мест, описанных в романе, уже не существует. Исчезли какие-то
кафе, магазинчики. Снесли даже цоколь памятника Ленину в Таврическом саду с
красной надписью «Верните Ленина на место!»… Приезжаю домой на улицу
Чайковского – выясняется, что мой телефонный номер продан. Раньше просто
отключали, я возвращался из-за границы, платил и все. А теперь номера нет, надо
снова на очередь становиться… Наверное в моей жизни наступает какой-то новый
период: я на какое-то время отказался от преподавания в Венском университете,
где проработал около десяти лет, теперь пишу пьесы, хотя никаких связей с
театральным миром у меня нет. Правда, до этого я много занимался
перфоманс-артом, а это ведь тоже театр. Мне кажется, я вижу все сценически.
- С чего началось ваше увлечение
перформансами?
- С поэзии. Когда-то в пионерлагере «Прибой» под
Зеленогорском я пытался организовать литературный кружок. С одобрения старшего
пионервожатого дал объявление через радиорубку, но пришел только пионер Артём,
который тоже сочинял стихи. Так мы с ним и познакомились. Попробовали устроить
поэтический вечер, но слушать нас никто не хотел. Тогда мы придумали новую
тактику. Звали девчонок в Ленинскую комнату, где всегда было пусто, и говорили,
что будем читать стихи голыми. Они, разумеется, приходили… Правда, вскоре нас
из пионерлагеря выгнали.
Может, этот случай так и остался бы детским
воспоминанием, но он снова всплыл в моей памяти, когда в 1996 году литератор
Виктор Кривулин пригласил меня почитать стихи в его поэтической студии на
втором этаже Музея Анны Ахматовой. Я очень волновался, и все время думал, как
мне одеться. Галстук душил, костюм казался нелепым. В конце концов, просто
вызвал такси, взял портфель со стихами и поехал туда совершенно голым.
- А таксист что?
- Да ничего. Он подъехал к подъезду, я вышел,
сел. Он не отреагировал никак – в Петербурге сейчас люди боятся бурно
реагировать. Мы въехали во двор музея Ахматовой, я поднялся по лестнице и
заметил, что присутствующие несколько смущены. Но никто не кричал, не
возмущался. Потом я объяснил, почему это сделал. Надо сказать, я себя прекрасно
чувствовал. Мне было смешно и радостно на душе, а когда начал читать, появилась
удивительная легкость и свобода. Потом мы с бывшим пионером Артёмом, который
теперь живёт в Лондоне и именуется Тимом Гадаски, устроили перформанс голых
поэтов в питерском Манеже, а вскоре это движение появилось и в Европе. Поэзией
ведь очень сложно кого-либо заинтересовать, а когда поэт обнажает душу и тело,
это больше интересует публику.
- Значит, отцами-основателями этого движения в
Европе стали вы с Гадаски?
- Первый Международный Фестиваль Голых Поэтов мы
организовали в Лондоне, в Институте Современного Искусства. В Англии вообще
много поэтических клубов, которые часто сопровождают свои вечера перформансами.
Поэты там подразделяются на «page poets» и «performance poets». Короче говоря,
в нашем фестивале приняли участие известные поэты со всего мира, которые не
просто читали голыми, а устраивали различные маленькие шоу. Например, японская
поэтесса Рейко Ивано читала поэму о своих многочисленных мужчинах, проецируя на
свое тело слайды. Как дипломат, она много ездила по разным странам, и на этих
слайдах были ее воспоминания - фотографии людей, виды городов, природа.
Австрийский поэт Александр Шварц, пишущий стихи о метро, показывал видео о
своих обнажённых реситалиях в венской подземке. Был перформанс с цветами, с
духами, с театром теней… Был даже голый психиатр доктор Карл Йенсен из Дании:
он выступил с хитроумной лекцией о физиологии любви. После этого в Англии
появился Клуб Голых Поэтов, насчитывающий уже более двухсот членов. О нас
сделали передачу на Би-Би-Си и по Си-Эн-Эн, написали в крупнейших газетах.
Отзывы были разные: английская журналистика вообще редко оценивает, что хорошо,
что плохо, предпочитая иронию. Газета «Гардиан» писала: «Когда поэты сняли свои
одежды, их стихи отнюдь не сделались лучше, просто их неполноценность никого
больше не волновала». А солидная «Санди Таймс» ехидно замечала, что «поэзии
нужна нагота как сонету 15 строк»…
- Другие ваши перформансы тоже были связаны с
темой обнажения?
- Чаще всего да. Однажды нас с Гадаски пригласили
в Уэльский университет, который устроил в нашу честь парти под названием «ночь
русских поэтов». Во дворе сделали искусственный снег из пены и белых хлопьев.
Мероприятие это спонсировала водка «Смирнов»: сексапильные девочки в
коротеньких юбочках ездили на роликовых коньках и наливали присутствующим. Мы
не ударили в грязь лицом, выступив с весьма сложным сорокаминутным
представлением про оленя – священного защитника сибирских народов. Это был
душераздирающий эпос о том, как 18 сибирских девственниц при свете Северного
Сияния в холодную полярную ночь рождают молодого оленя, а злой дух Ы пытается
им помешать. Всё было очень эффектно - с декорациями, бубнами, якутским
фольклором…
- Какие тенденции вы наблюдали в
перформанс-арте на Западе?
- За границей это отдельное направление в
искусстве, которое преподают в университетах и в академиях художеств.
Перформансы там чаще всего жесткие. Одни себя режут, другие – как, например,
югославка Марина Абрамович, ездят в машине по тесному кругу на протяжении 16
часов и объявляют количество кругов. Известный австрийский художник Герман Ницш
убивает животных и устраивает из этого ритуальные шокирующие зрелища. Художники
стремятся шокировать публику. То же происходит сейчас и в русской литературе:
если хотят выделиться, пишут чернуху. Много повторов и мало нового. Никто не
знает, куда двигаться дальше.
- Но вы пытались что-то найти? Говорят, у вас
в Вене была своя галерея, где царила бурная художественная жизнь.
- Да, у меня там проходило по три-четыре события
в неделю: литераторы читали свои произведения, выставлялись разные художники,
делались перформансы, а по воскресеньям даже служил священник русской церкви,
которого выгнали из капеллы католики. Бывали интересные вещи. Одна немка
фотографировала коробками из-под обуви. Она берет коробку, пробивает дырку,
вставляет лист фотобумаги, направляет на объект, а потом проявляет и получается
снимок. Она привезла кучу таких коробок с дырками, и каждый мог взять себе
«камеру». Было много любопытного, но галерея не приносила доходов, поэтому я
решил ее закрыть.
- А сочинительством заниматься в Вене не
пробовали?
- Я хотел написать новый роман под названием
«Война и мир», потому что старый уже давно устарел и не читается, который
начинался бы словами: «Второго января 1996 года я был произведен в звание
циммер-коменданта австрийской армии, но о своём назначении я узнал лишь две
недели спустя»... Знаете, мне ведь пришлось, в своё время, послужить в дивизии
«Эдельвейс» - это что-то вроде спецназа, горные штурмовики.
- Ничего себе! Глядя на вас, не скажешь…
- Это вообще абсурдная история. Дело в том, что в
Австрии профессор обязан быть по закону австрийским гражданином. Когда я
получил место в венском университете, мне предложили оформить двойное
гражданство, и сказали, что в армию не возьмут, там призывают до 35 лет. Однако
политическая ситуация изменилась, к власти пришла другая партия, и меня вызвали
в военное ведомство. Всего у них существует 9 ступеней здоровья (9-я - летчики
и национальная гвардия), мне по иронии судьбы дали 8-ую, а это как раз
штурмовики. После этого я улетел встречать Новый год в Россию, и там запил.
Должен был прибыть в казарму 2-го января, но не прибыл. Я позвонил и сказал,
что болею. Мне пригрозили трибуналом, если я немедленно не вернусь, но я всё
равно появился в казарме только через две недели. Причем так рассчитал, чтобы
явиться в воскресенье, когда нет начальства. Захожу – на вахте солдаты говорят
по-русски. Оказалось, что это бухарские евреи. Их там много осело, когда через
Вену шла эмиграция в США и Израиль. Они вызвали дежурного унтер-офицера и
что-то ему вполголоса объяснили. Тот мне ничего не сказал, отвел в отдельную
комнату, где я три дня отсыпался от питерских перепоев, есть не ходил, только в
туалет наведывался по нужде и воды попить, никто меня не трогал. На третий день
заходит ко мне комендант со свитой и спрашивает: «Ортодокс?». Я говорю: «Йа-йа,
руссиш ортодокс», то есть русский православный. А он почему-то рассвирепел.
Стричься отправил и в общую казарму перевёл. Потом оказалось, что у бухарских
евреев был серьезный конфликт с комендантом, требовавшим, чтобы они обрезали
пейсы. Они по этому поводу главному раввину нажаловались, а тот министру
обороны, комендант чуть места своего не лишился. Когда же я на вахте объявился
– с бородой и с волосами до плеч, бухарские тихонько унтер-офицеру на ушко шепнули:
мы-то, мол, простые евреи, а вот приехал ортодоксальный, только попробуйте его
тронуть! Жаль, что они меня не предупредили, так бы я до конца службы под еврея
косил и в отдельных апартаментах отсиживался...
- И как вам служилось в австрийской армии?
- Наша дивизия маршировала под жутковатую песню:
«На могиле горного штурмовика никогда не переводятся цветы, потому что на его
могиле всегда цветут эдельвейсы». Я ее ни разу не пел, только губами шевелил. Я
читал там «Швейка» на немецком языке и черпал полезные советы, как вести себя в
австрийской армии. Например, что нужно выставлять себя полным кретином. Я так
себя и вел. Дисциплину всячески саботировал. За это меня не отпускали на
выходные домой, как всех остальных, и мне приходилось по мобильному телефону
заказывать себе пиццу и пиво из итальянского ресторана, так как кухня в казарме
не работала. Нам платили 500 долларов в месяц, поэтому на пиццу хватало.
- Жаль, что этот роман так и не реализовался…
А что с пьесами, которые вы сейчас пишете?
- Я написал уже пять, четыре из них – на русскую
тематику. Одна, например, о московских концептуалистах, где действуют многие
реальные лица, другая – о Джеймсе Бонде в Санкт-Петербурге, который борется с
порнографией, идущей через Интернет из России. В Питере всем этим руководит
некий доктор Оргазмус, ведущий скромный образ жизни - он живет в коммунальной
квартире, плохо одевается, кричит на дворовых бабушек и ходит с авоськой. Но в
результате он одерживает блестящую победу над суперагентом 007. Смешно и
никакой чернухи. Мне кажется – это как раз то, что сегодня нужно.
Март 2003