Поэтический дневник (часть двадцать седьмая)
21 января:
* * *
(натюрморт).
мои соглядатаи – вОроны с ветки соседней.
хоть кто-то внимателен к нам напоследок – и свыше.
я увековечу играючи вас, и в передней
на фоне огня приближённого снова увижу.
там нет языка, кроме пламени, и откровенье
нисходит струей, чтоб возвысился
дым отечества
пред тем, кто польет, и кто опускал на колени
всю жизнь
и пока не натешился.
мы были знакомы, когда я просила о помощи,
но не за себя, и претили мне, как православие,
для поцелуя протянутые твои поручни,
наотмашь лупившие. но не держала зла я
на мироустройство, и крылья вороние жарили
детдомовцы, чтобы почувствовать запах
и вкус, но не к жизни,
и не к державе,
а к табаку и цыпленку,
утекающему на запад.
* * *
чтоб сделать прозрачным тело,
нужно душу иметь на излете,
а вы так за здОрово живете.
что стала неуязвима
и как стекло хрустела?
- не проходила мимо.
дело в том, что оно - не в тебе
самОм,
а за поворотом,
где исчезает тень:
там дом,
а ты - проворонил.
* * *
винт
слова. ввинчиванье пальца
в пространство времени, сгустившегося
до темноты, в проем любви
к себе, в итоге.
опустившегося
в молитве здесь, где постояльца
полощут, хлещут на крови, -
чтоб Там спросить с него за то еще,
что не стоял,
и что не стояще.
* * *
было так далеко до тебя, господи,
а ничего не осталось, кроме тумана
и пепла горсти,
где не бывает обмана,
и перешагнуть через близких –
переместить пограничный столбик,
и мы все там безлики,
где не станет, - и слово стонет
эоловой арфой, наверное,
и на вершине точно –
тоньше гОлоса со сломанной ветки
птицы проточной.
* * *
как же без диссонанса,
если ты хочешь гармонии?
не догонит ни нас, ни
слово
стая воронья,
летящая на ночевку,
и опять ни при чем ты:
не заметили свыше,
другому плещут и свищут.
* * *
напиши на воде ветром,
раздробленной лунной дорожкой.
может быть, сверху
заметят звездное крошево.
и нас, придавленных небом
свыше, теченьем – снизу,
разъять – и никого нету:
отражаешься - с ним же.
* * *
всё, чего ты добивался годами, оказалось так просто!
конечно, не ростом не вышел, но – возрастом:
по сравнению с тем, когда ты не выжил, проза
смерти
вечно юной наперегонки возносится
к дыму отечества и не застает меня там за ставнями
забитыми на траурном крепе –
знаешь, саша, а ведь и я не застану
тебя в этом крике,
пересекшем реку с таким опозданием,
что,
порознь,
уже приходили за нами.
теченье
на скаку остановит лишь смерть,
не имеющая теперь значенья
потому, что мне
не успеть.
* * *
сколько ты добивался моей любви,
допивался, и вот – пожалуйста,
даром,
хоть залейся, и тело женщины,
как бутылка или гитара,
пустое, струной дребезжит,
потому, что прошла стороной,
как целая жизнь.
* * *
может быть, мы на разных уже говорим языках.
я отвыкла от дома, и музыки ветра не слышу.
тут старушки в кудельках заводят болонок
вместо мужей, и в руках
лесбии кошек сжимают за горло и выше.
меньше нужно им, что ли, но бисер метафор
был прежде разметан в стихах,
оскудела не пряжа, но мысль
напряглась вместо мускулов -
и обвисла от ужаса хладного, что унесут впопыхах, -
не дослушав и музыку.
* * *
разглядела во тьме: у тебя лицо дон-жуана, -
как же сразу не видела ловеласа веселого, -
потому что не встретила я тебя ни поздно, ни рано, -
так тебя и не видела все-таки.
а так мало мне нужно: собеседника. пусть молчаливо:
вопрошателя взрослого, нежного, - я и сама
и с ума бы свела, и свезла бы по кромке залива
до последней черты золотого письма.
23 января:
* * *
снайпер, оккупировавший воюющий сайт и забаррикадированный,
слышит шелест зимней прически
и мыши,
а что пуля рикошетом летит – гляди у меня,
все мы давно уже выше
линий огня и трассирующего взгляда
куда не надо бы забегАть вперед бога, -
но на то и дорога, чтоб извиваться и до упаду
над нами смеяться, взошедшими от порога
солнцем и дымом. а ты в любимом узнАешь
отраженье врага, когда он тебя целует
мимо тебя: у него осталась одна лишь –
сама понимаешь, и вот он нА воду дует –
и задувает пожар души, загасивший
все то, чего я никогда в глаза не увижу,
а на сетчатке и посейчас на мушке -
боевые подружки.
26 января:
* * *
когда набрано столько малины, что не страшно просЫпать,
и костяника кажется хлебом единым и зрелищем,
то прямо здесь, на поляне муравьиной возьми меня
на руки, потому что в будущем – когда, где еще?
наши тропинки расходятся, и круги разбегаются,
за валуном надгробие – чтобы сошла с дороги я,
и когда разохотятся демоны или зайцы,
то им полагается премия, жизнь моя причитается
по разнарядке: выписал накладную – ступай себе,
замысел или вымысел предрешен – а что думал ты?
не озирайся, милый мой, падая кубарем с насыпи
там, где могила, там где прошлое мыльное, дутое,
всё в разводах бензиновых, радугой над валежником,
в зарослях и колючках, где ужи неподвижны
до поры. запах солнца кажется детством нежным,
чудится, что мы живы. понимаешь ли? живы мы!
* * *
нет речи о родине, потому что нет речи
против течения, когда только стрАны навстречу
переливаются через край обреченно, –
если о родине, то теперь ни о чем мы:
нету ни зданий, ни пепелищ, ни вокзалов,
раскурочены поездА, и всмятку вагоны,
перепутаны имена и рельсы: сказала –
а ветер донес наизанку, по ком мы
звоним, задыхаясь и запыхавшись, в рукав
засунув на память месяц и что зацепилось –
звёзды на ветке, ангела в облаках,
ваше сиятельство, вашу немилость,
мокрый подъезд, разгоняющий в ужасе кошек,
отплывающее мое отраженье
на фонаре придорожном, а день - погожий,
ночь - бесконечней, чем шрам на скрученной шее.
* * *
отечество – это то, куда не приплыть, не проехать
по буеракам, сходням и чернозему – носом,
где не до плача и не до смеха, мне ведь
не по пути с ответом над тем вопросом,
над которым склонились леса над обрывом,
звёзды над пропастью, человек над рекою
за горизонтом: ответа не надо рыбам,
пожирающим отраженье, пока рукою
оно заслоняется от потустороннего света.
куда мне из вечности не было ходу, нету.
* * *
мне, конечно, не трудно провести язычком по бедру
и заставить тебя извиваться, смиряя к утру
то, что не умерло, подрагивая слегка
здесь, где моя рука.
где прохлада кольцА и ягодиц, в тени
неба и дней, поскольку сосчитаны дни
до единиц, и, складывая постель,
не поправляй
дверь, сорванную с петель.
и, отряхая пепел, уже остывший,
вслушивайся каждый раз: это то, что дышит,
шевеля на прощанье запекшимися губами
всё, чем были мы сами.
а что не встретились – это теперь не суть;
глаз не сомкнуть потому, что отныне тьма
тем обернется, кто нужен кому-нибудь,
чтобы
на память сводить с ума.
* * *
маслянистые глаза
задержавшегося неподалеку.
он знает всю подоплеку
и подноготную, как художник и врач,
он сжимает руку,
не пуская странствовать вскачь
и выжидая до срока,
пока ты хоть стой –
но лучше падай и плачь.
он вернулся с войны
и ненавидит не только русских и дам,
но то, что не отдам
ни чести, ни родины, -
так вроде мы
наконец разминулись,
уходя по задам
по заданию, в пересечение улиц
трассирующих и наповал сражающих память.
так куда же мне падать,
когда нет объятий твоих?
ваша жалость и милость,
почему ты навеки притих?
от тебя я
и освободилась.
* * *
когда ж свалится наконец
луны нацеленная граната,
пронизанная мерцающим нашим дыханьем?
как бы то ни было
и ни была виновата,
заставляй себя нА люди выйти –
это самое главное, не заснуть под метелью,
тишине не поддаться.
а что мы уже улетели -
и без оваций –
и что проставлена дата –
так положись на страницы
оставленных книг, -
чтоб отразиться нам в них.
* * *
кристаллизуется зрение в темноте,
немота обнажает кость.
так мне в высь довелось выть –
быть и не быть – насквозь
понимая твою безысходность. но те,
кто тебя окружил, и эти
телохранители преследуют нас на том свете,
как видишь, и не дают прикоснуться
к душе:
были
счастье и плоть -
они испарились уже,
и теперь тебе плыть
до скончания света
туда, где мерцает господь.
* * *
Заурбеку Талхигову.
там, где мальчик избитый сползает по прутьям железным,
напоследок вбирая эпоху,
бесполезны слова и бесслёзны до первого вздоха
с той стороны весны, где кончается наше прощанье –
и на выход с вещами,
точней, как ему обещали,
на вход посторонним...
и пока мы хороним
совесть и честь,
он себя обрекает свободе –
какая есть,
на исходе.
* * *
как мне жить, как не жить,
пока там терзают своих.
полдень пахнет баландой, парашей
и половой
тряпкой кухонной, втюханной нашему, и головой
он кивает себе, поддерживая отказ.
а у нас распустились нарциссы, идут балы!
на пиры напирают зажравшиеся подлецы,
да и в воду концы, - разметать эту соль золы,
не оставить от заключенного ни пыльцы.
сила рабская будет выдаиваться в бензин,
рукавицы тюремные, сшитые кое-как.
ничего, мамаша, что он у тебя – один;
позабудь его, ласточка, схорони впопыхах.
по застенкам такие стонут – на миллион
счет идет, по стенаниям разве их отличишь?
ничего, народ мой, попался под руку – он,
а ты в очереди стоишь - и молчишь, молчишь.
* * *
человека нельзя унизить: душа недоступна,
от огня отстреливают и дождь, и слёзы.
изнасилует ветер – но вечер опустит скупо
покрывало, и вытравит боль твою по морозу,
без наркоза пройдет, амнезии тебе достанет,
не трави себя: рана в крови – солоней, чем память.
сколько падать еще, кто знает. на дне в стакане
не спасенье твое, а камень.
я двумя руками беру твою зазубённую
горемычную голову, многодумную, вечную,
мы с тобой эту смерть осилим давай вдвоем ее,
мы с тобой эту жизнь опередим навстречь нее.
что она сулит – в том обманет, - не верь, не бойся,
не надейся на, и себе не позволь замерзнуть
там, где с чистой страницы себя не узнаешь вовсе,
там, где я не смогу уже оставаться возле.
27 января:
* * *
мне-то какая разница – президент ты или холуй?
одинаково
ходим под богом, тянем шею, горб наживаем,
а потому, мой милый, слабенький, не балуй,
а нашиваем лычки друг другу – так вещевая
составляющая любви
в фетишизме и феничках,
не создавай подобия - увещевай ладонями
и губами сомкнутыми, увековеченными
женщиной,
что вчера была – и теперь не догоним мы
оба: теченье вспять оборачивается, сердечная
мышца, круговорот в природе и в ракушке,
вслушивающейся в тебя, - и на промокашке
расплывается тень
души улетающей,
чтоб разминуться счастью - если и есть пока еще.
* * *
после потопа богом стал, видимо, ной,
у него за спиной разверзлось и смерклось.
сомкнулось
то, что потом оказалось тобой или мной –
шею тянуло, потело и в стане согнулось.
некуда больше ни падать, ни улетать.
седина перевернутых листьев
на ветру серебрится и тает.
вот этого - бойся: он священник и тать.
а тот, забивающий гвозди,
собирает в последнюю стаю –
в путь!
и соборность толпы
отшатывает меня,
переходя на ты
до скончания дня.
* * *
тестикулы должны быть – шимпанзе, -
вот это о любви сиюминутной.
зигзагами вкрапленные в грозе, -
и молнии нам кажутся уютными,
домашними: напоминают свет
иной.
хочу домой.
нас нет.
сиротство - это птица на суку,
присела - и взлетает:
ее сгоняет стая, на веку
чужом - и свой-то заедает.
так о любви? – ее
накал таков,
что не хватило кулаков.
* * *
дверь затворив тюрьмы
с той стороны,
уже об этой силишься представить,
что мы равны, прекрасны, суждены, -
своей рукой в ее простой оправе...
и виртуальный треугольник
с самим собой – на фоне памяти
защелкнутой, где, всем довольный,
охранник поучает с паперти, -
но если выползешь оттуда,
кишки прижав, как все святое,
то я встречать тебя не буду,
и вас навеки только двое
наизготовке, под прицелом
свободы
без души и тела.