Поэтический дневник (часть двадцать первая)
12 ноября:
* * *
«привлечена их непонятной силой»*,
я перечитываю ваши письма,
мой заговорщик и надсмотрщик мой.
скосила смерть, блестя походкой лисьей
в саду английском, лунный путь домой –
след по прямой: его вести взялись вы
отсюда между строчкой и тюрьмой.
(* ронсар).
* * *
как муравей выкарабкивается из лунки песчаной и осыпается вниз,
так мы взялись извиваться по краю, но по прямой,
жизнь заметая: ты, память, навеки заткнись,
и без тебя мне тут не разобраться самой;
в правом легком колышется смерть, и я слышу ее
приторное дыхание не за спиной,
так по одной нас выводят из строя: жилье
облюбовано новое мной.
чтоб не любить – нужно рядом хотя бы пролечь
рукавом рекИ, на излучине бережнОй,
и забыться, не вспомнив, макая в речь
все, что ты не делал со мной.
* * * н.д.
мне голос твой божественный звучит
по памяти. скажи мне, что с ним делать.
попадали все девочки с колен,
осЫпались: листва моя слетела.
так убери ты тень мою с листа,
читая слово неразумной речи,
не лепестками, - лентами, слизав
сухую рану обманувшей встречи.
* * *
давай друг друга провожать
туда-сюда: не хватит жизни.
а если дерево сажать,
а если узника держать,
а если выкинуть из песни
ребенка, -
выплеснули душу.
пришли-то, вижу я -
по нашу.
* * *
эти страсти улягутся, эти
хоть по небу круги не расходятся
наконец. это выросли дети,
это выбросили медведицу
и разъехались эхом: на свете
темноты им не обобраться,
а привидится им - так приедется,
прислонится им брат на брата,
заметая собою сестру,
облетающую к утру.
* * *
когда забудут, и истлеют половицы,
рассыпятся страницы, иссякутся
по волосу, уйдут в небытиё,
не то что лИца – речь переструится
в песок во здравие твое,
язык исчезнет и сотрется ночь,
и дочь уйдет, и призрачный потомок, -
подельник мой, заплечных дел, котомок,
бретелек и влагалища подонок,
влекущийся неутомимый дождь, -
все это прочь, и эхо отзвучит,
не разобрать разрывы и раскаты, -
то в чем еще мы будем виноваты,
не удержав за острие свечи?
13 ноября:
* * *
милый подельник мой, и тебе обеспечена вышка,
обесточено небо, обезврежены близкие.
то не схватка постельная, то прицельные волны низкие
ходят, высматривают, в чей рукав затрятан воришка
от судьбы дармовой, непрошеной, запорошенной
снегом черствым – пройди еще, не поскользнись,
когда жизнь утекает из-под подошвы,
запрокинутой вниз.
* * *
никуда с собой не биривал, -
так оставил, не собравши
по частям по рукоять,
будто булочкой имбирною
можно память закрывать
на дубовые ворота,
где глядит вполоборота,
на ромашке погадав,
и несытая забота
дернет снизу за рукав.
* * *
там, где будка стоит на углу
и двушки глотает слезами,
ест гривенники,
а ты в трубку молчишь
и глядишь, как проходящие девушки
говорят глазами: бери-ка меня
на руки, отнеси и поставь вот туда,
нет, лучше сюда,
и повыше,
но не слышат гудки
телефоного автомата,
как ты, матом, прерывисто дышишь.
* * *
дед, выгоняющий внука и цепляющийся за юбку малярши,
точней, малярихи, наяривавшей тугую струну, -
дед не становится старше; запивая чужую вину,
внук подрастает и в стаю сбивается, наши
сУдьбы тасуя и ногой подкидывая луну,
чтобы не застоялась.
* * *
теперь можно легко разглядеть, какие нам розданы роли.
до какой степени нужно твердеть
и верить, что ты на воле
разгулялся
лошадкой: вроде поля пусты.
и вдруг - бах под уздцы, и в кусты,
на приколе
соль зализывай с тонких боков.
и доколе
так будем ползать-то, милый?
* * *
этой женщине не удержать равновесия,
ее истрепало
как попало, куда и зачем - нет ответа, безмолвие.
и выходит она, поправляя платок, всё как новая,
и на шпалы глядит, и в рельсах она отражается, падая
перед тобой.
закажи-ка еще в вагон-ресторане бутылочку,
закажи-ка, загонишь и не такую, к стоп-крану
приложившуюся. но таких не встречал даже ты еще,
на рассвете, в ромашках, сквозь эти сто граммов.
вот вы встретились наконец до скончания века,
разошедшихся два человека, последним зрением
узнавая друг друга. вилка падает острием, и развилка
изгибается в ужасе, вспять уносясь по течению.
* * * Султану А.
роман в стихах: на горизонте трое.
она влюбилась в пустоту, естественно,
и верит обещаниям за так.
и если он протянет руку –
чтоб потопить ночной порою,
под песни пьяные, в цветах.
и точно предпочтет подругу
с чужим котенком на руках.
и есть еще один: он автор строк
незримых, и ему отсюда видно
как женщина, протяжна и невинна,
заучивает заданный урок
и, утром пробираясь по задам
домой
и упадая в камыши,
еще ползет обратно по следам
своим
на свет его души.
20 ноября:
* * *
все равно все это застрянет на полуслове,
хлюпая в горле, зажатом двумя руками,
там, где отходит светлое и проступает злое,
и только врачи и ветки машут нам кулаками,
удаляясь и растворяясь в пространстве.
там туман, где наконец безразличие
свидетельствует о твоем постоянстве,
подражая щебету птичьему, - вы чего
тут забыли и плачете?
завтра «ясно»
обещали, прекрасна «жизнь», - закавычено, -
или сон,
не была и начата.
вычеркнуто.
* * * (стилизация).
вот ты, милый, меня и предал
с легкостью необыкновенной
за то, что ползла по следу
наивной, верной, -
а нужно было быть стервой,
разбрасывать бусы.
не вернусь я, наверное.
стяну волосы в узел,
подняв локти и грудь, -
вот такою обузой,
освещающей путь,
смеющейся, взнузданной,
ты меня не забудь.
* * *
прогуляемся на воле! от забора до звонка
и на запах медуницы, и на память, на века,
будут сниться те страницы, что не читаны пока;
а доколе нам томиться – вот тебе моя рука!
слышу звон – а где, не знаю, и у неба на виду –
рана теплая, сквозная, пуля в теле разрывная -
я на вы к тебе иду.
* * *
под кроной твоего молчания
птица присвистнет, провиснет,
и обломится ветка поддержки.
вот и не было жизни –
вся из рук просочилась.
* * *
выключи что ли свет. хотя разницы нет,
если под одеялом, и все равно будет мало,
сколько бы не отдавала под звук костаньет.
но в середине запала – пошлешь привет
прошлому наискосок, что стоит за спиной
твоей, рядом с нами, со мной, -
пока меня нет. и виной
обдает, -
отдает этот след от побед.
* * *
я не помню уже – это день рождения, или смерти, - но день отъезда
в эмиграцию, по совпадению, - забываться
такое не может, не научилось, где нам нет места,
но гроза бушевала над родиной, и от оваций
неприлично на сцене так томительно целоваться,
словно и впрямь ты невеста.
тут отныне многоточие пересекает пустыню
в ракушках, ежиках, зарытых в цветущие маком
и колючками дюны молочных рек,
что выбрасывают на кисельный брег
за соломинку, дабы поставить раком
того, кто думал, будто он – человек.
чтоб утопить его под зодиаком.
а он карабкается навстречу своему отражению,
молится истово и проклинает не меньше, -
так муравей, не замедляя движение,
лезет под юбку самой прекрасной из женщин,
пока она спит. и скатывается по краю
в лунку, вырытую в песке твоим дыханьем,
пока ты что-то шептал еще, умирая,
а солнце падало и воскресало там, на бархане
где только закроешь глаза – и трава сырая,
вся в ромашках, бежит себе за горизонт
босиком
и тебя за собою зовет,
по имени вспоминая.
* * *
что так больно? обуглено в памяти.
обратная сторона листвы на ветру –
скрытная грань луны и медали,
спрятанный абрис, адрес сотру
на стекле запотевшем, - не дали
проявить, увеличить, а руки протянете –
так и ноги: обуглено в памяти.
* * * #
деспот с утра уже отутюжил мальчишку, -
ему полагается сладкое.
детство кончается там, где закрывается книжка
закладкой, на самом страшном и гадком,
и начинается юность, куда авось не вернусь я,
чтобы не встретиться взглядом
через решетку с твоим зоосадом, -
а там уже гуси гогочут
и есть хотят – да-да-да.
наворачивается беда на пространство,
а ты, размером с узника, перерастаешь оковы,
и слёзы, и слово,
родителей, учителей
и, конечно же, деспота, при котором жить веселей,
товарищи по несчастью.
и когда он подходит к причастью,
то нюхает и выпивает елей,
закусывая страной или мной
с полу – с жару, с углей.
21 ноября:
* * * день памяти А.Литвиненко
когда крыса внутри перерастает в когти
медведя, царапающие по нарастающей,
распрямляющего остатки плоти -
означая, что жив пока еще
в палате под капельницами опустевшими,
как мир, сужающийся до взгляда
в сторону жизни – всё там же, где еще
смерть раскачивается до упаду
от хохота ватного, утопающего в подушках,
но ты не слушай ее захлёба,
тень твоя возвратится по часовой, подушно
нас найдя и отметив: оба
вы оживете в ладонях света,
в слове данном, сохранной чести,
в том, что мы - отомстим и свергнем
все вместе.
* * *
когда буду одним из деревьев (на выбор? видимо, нет),
тогда ты, разбужен листвой искореженной, не наглядишься
ни на березку, сбрасывающую пригоршнями монет
себя, ни
на – неважно, раз
тишь вся
израсходована на дрова и тепло поутру,
и я вся не умру, превратившись в пепел и вымпел –
трепыхаться буду, пришедшись не ко двору,
чтоб в апреле до дна прозрачною кровью выпил.
24 ноября:
* * *
на берегу вокзала
вся жизнь во мне погасла
и оборвался путь.
а я не всё сказала,
спроси же что-нибудь.
но ты проходишь мимо,
тут остановки нет,
купи меня, любимый,
за пригоршню монет,
за пятьдесят баранов,
за горло, за грудки,
на ширину экрана
растянуты силки
и сроки истекают,
и в бурку завернут,
и песню доиграют, –
и угли догорают
за несколько минут.
* * *
есть ли, господи, там наконец для меня место, освободилось?
разволокло ли немного за облаками?
для кого молодилась, отпихивая двумя руками,
грызла камень и на собаке зубы съела, - скажи на милость,
чем я не ко двору, что я лязгаю по железу?
я ж летаю еще по ночам, свечусь и не корчусь, -
не облезла, не вымышлена, - я живая, из лесу
на закорках тащу, выношу из боя, не кончусь
до утра, так не дли ты мне, господи, часа
между гончей и волком чеченским, грохочущим
там в горах обвалом, где в миг зачатья
я «подставлю плечо» еще.
* * *
помогла вскарабкаться – рада.
там тебе лишняя рота.
а что моя утрата –
так ты никто мне. кто ты
без меня? ополченец,
мальчик ты мой. ничей ведь.
* * *
когда я не буду отбрасывать тени
к небу,
и цветок изо рта проструится,
и рыбка зигзагом всплывет,
роняя искры,
ты в сметеньи не приходи ко мне
и колени
не утруждай молитвой неистовой,
потому что не слышно у нас и не видно не зги,
а ты тем помоги мне, что тем помоги, мне и этим -
что и так не задерживаются на призрачном свете
и равны, как друзья и враги.
* * * Ю.Вайсу.
пойду челку укорочу. накрашу ногти.
нет, жизнь еще не прошла, но на излете, -
так и вы не заметите, как протечете
мимо меня, пока мажу булочку маслом
с такой гримасой,
что впору отвернуться и смерти, -
но вы ей не верьте.
пока я мОю посуду
и ноги христу,
я больше не буду
никогда тебе, - подрасту
тебе до плеча,
размахиваясь, хохоча.
но как горяча
щека, - простуда. покуда
я еще могу, щебеча.
а ведь оттуда
не слышно и этого,
милый. и нет его,
времени.
так что сделать еще,
чтоб сократить расстояние?
на ремне, на веревке, –
только чтоб здесь не стояла я.
ИЗ ЧИСТИЛИЩА.
Пролог.
срываясь в пропасть, чтобы не пропАсть
от боли длительней, чем твой полет,
мне не успеть с травой в горсти украсть
ни имя, ни раздавленную страсть:
разбавленную кровь согреет лед.
минута от броска до глухоты
удара
переводит нас на ты,
как стрелки в полночь, и который год
не отраженье, - только тень найдет.
чистилище! прими меня такой,
что ты еще не видел, не топтал,
мой соглядатай: если есть покой,
он ал.
1. (народное).
между раем и адом
не играем, стираем
ластиком, лаской -
свастику, ваксу – помадой.
коршун реет в вышине
и меня лелеет.
душу лечат в полынье:
калечат,
пока не побелеет.
2.
не бойся ада, - но чистилища.
вмести такое обиталище,
где неприкаянной душе
смежить не суждено уже
заснеженные зеркалА, -
где я была.
по рукава в крови и песне,
уймись, умойся, - не воскресни!
все что угодно, но душИ
не додушить не поспеши,
чтоб наконец твой вечный жид
был к небу кольями прошит,
и я, летучая голландка,
быстрей сгорела бы на ладане
твоей свечи!
3.
известна схема: детство, юность -
и многоточие вернулось.
и между датами дефис:
он в жар бросает сверху вниз.
я только в прорубь окунулась –
и слышу: сызнова! проснись!
река ныряет между скал
и коршун реет: как попало, -
но я-то как сюда попала?
ты для чего меня искал,
как будто смерти было мало?!
25 ноября:
* * * у ограды.
маша снится и зовет меня в гости на пироги.
мы с ней просыпаем землянику – и я просыпаюсь, -
но не она.
так выдержать помоги
то, что светает у нас.
а у вас там? аист
как приносит детей? и в мерзлой капусте как
пробирается кошка до дрожи, и по меже
можно ли выйти к тебе? а за пятак
в церкви ускорить, и что кровь на ноже -
как там засчитывают, за пробел, за гол?
научи ты меня, сестра моя младшая, жить,
и по вереску красться, не распугав птенцов,
и собрать эти ягоды, не раздавив, - свершить
что ты хочешь.
дверь захлопнули из сенцов.
* * *
пьяная от твоего равнодушия, все это разрушу я,
довершив декорации: лучше набраться дО смерти,
дочери-сыну оставив все лучшее
проживать, раз уж выпало; дО смеху
нализаться и так и уйти невостребованной, -
научиться б еще, непьющей-то,
закатывать глаза к небу
красным солнышком: все имущество –
рЕки до горизонта неизреченные,
гОры зачищенные рукавами полощутся,
и, с покойником обрученная,
я кричу лозунги за вас на площади,
где сжигают меня многократно, бесперебойно:
тепла не хватает, откуда возьмешь его?
и взъерошенный мальчик смотрит вослед удаляющейся
дымом вверх: вот надо же, вылетит птичка
и запечатлеет: только была еще,
тлеет, как рукавичка, совсем невеличка,
а ведь зайцев гоняла пО полю, и ромашки
в строчки протискивала, и жалела котенка,
и колыбельную пела, пока - в рубашке
рожденная - притворялась спящей сестренка.
* * *
можно к рЕмбрандту выйти, спросить, там, где тень его у часовни
на ветке качается, автопортреты размазывая
дождем и ветром который сезон, и снова
всё сначала, - не то чтобы сразу я
отжила, догорела на золотом его фоне,
не дождавшись блудного сына, глаза не закрыв старухе,
но поклоняться искусству, иконе
среди чумы и разрухи –
как-то подло. и чтО инструменты пыточные
инквизиции вашей, когда до такого продвинулись
соотечественники?.. но ты-то что
думал себе, нашептывал сказку, прищурившись
девушке, солнышку, птичке небесной страннице, -
да и себе не прощу. и тебя попрошу еще:
если можешь – ускорь подаяньице,
вдаль от этого мира бушующего.